ЛЕГЕНДА О ЦАРИЦЕ

ЯВЛЕНИЕ НАРОДУ ЕГИПЕТСКОМУ

  • ЛЕГЕНДА О ЦАРИЦЕ
    ЯВЛЕНИЕ НАРОДУ ЕГИПЕТСКОМУ
    Василий Фомин
    ЛЕГЕНДА О ЦАРИЦЕ | Василий Фомин

    Василий Фомин ЛЕГЕНДА О ЦАРИЦЕ

    Приобрести произведение напрямую у автора на Цифровой Витрине. Скачать бесплатно.

Электронная книга
  Аннотация     
  80


Прямо посреди Древнего Египта появляется некая личность, в полицейских протоколах, фигурирующая под именами Небсебек. О своей личности сей фрукт ровным счетом ничего не знает, но он знает все грядущие исторические события на ближайшие пять тысяч лет, что дает ему основания считать, будто мир находится в его сознании, а он, соответственно, почти что бог. Но предпочитает именовать себя скромно: Вестник. С большим удовольствием и, прямо-таки со щенячьим восторгом, он включается в жизнь древнего общества. Главная цель его миссии - спасти юную и прекрасную царицу. Однако, чего именно желает легендарная царица ...?

Доступные форматы:
DOC

ВНИМАНИЕ
Вы приобретаете произведение напрямую у автора. Без наценок и комиссий магазина. Данная Витрина является персональным магазином автора. Подробнее...


Отзывов пока нет

Читать бесплатно «ЛЕГЕНДА О ЦАРИЦЕ» ознакомительный фрагмент книги

ЛЕГЕНДА О ЦАРИЦЕ

              ЛЕГЕНДА О ЦАРИЦЕ

 

 

 

 

К востоку от священной реки, воды несущей в Великую Зелень, в глубине пустынных Алебастровых гор, в самых их недрах, под сводами огромной пещеры, под охраной невидимых во тьме сталактитов, на кальцитовом троне сидит царица Нейтикерт.

Она совершенно такая же, как и при жизни: каменно неподвижная, с чеканными чертами прекрасного и бесстрастного лица, с взглядом огромных черных глаз, устремленным в бесконечность.

На троне священным письмом выбита надпись:

    «Великая царица Нейтикерт,

      умом не уступавшая мудрецам,

     жестокостью, сравнимая с богами,

     свирепостью превосходившая зверей,

     а красотой всех женщин,

     отвагою так же, не уступавшая мужчинам,

     коварством  равная ядовитым  змеям,

     а благородством древности героев.

     Последняя законная царица Черной Земли,

     последняя носительница крови Гора,

     ушла в огонь,

     тем, завершив судьбы предначертанье.

     Нет  никого, из тех, кто видел,

     Нет  никого, из тех, кто знает,

     нет никого  кто скажет».

     Царица Нейтикерт сидит в полном мраке и в полной тишине. И пещера так глубока, и тьма так густа, и тишина так глуха, что неясно - это уже было, это есть или еще только будет.

Но пронзительная тишина иногда нарушается одиноким звуком - КАП!

     И далее  долгое молчание.

     Нет никого, из тех, кто видел, нет никого, из тех, кто знает, нет никого кто  скажет.

      


КНИГА  ПЕРВАЯ.

 

                     ЯВЛЕНИЕ НАРОДУ ЕГИПЕТСКОМУ

 

                                                                                                                         

Оглавление.

Глава первая. Где я, кто я и зачем?                    стр. -  2

Глава вторая. Откуда здесь Египет!                   стр. -  14.

Глава третья. Приключения в ночи.                   стр. -  24.

Глава четвертая. Свидание при луне.                 стр. - 47.

Глава пятая. Допрос с пристрастием и пыткой. стр. – 64.

Глава шестая. По святым местам.                        стр.- 70.

Глава седьмая. Спасение Исиды.                         стр. – 99.

Глава восьмая. Ужасы города Мертвых.             стр. – 108.

Глава девятая. Загадка сущности.                        стр – 143.

Глава десятая. Храм Нейт.                                    стр. – 158.

Глава одиннадцатая. Счастливая находка Хеприруры. стр – 174.

Глава двенадцатая.  Небсебек мертв.                стр. – 210.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава первая.

                         Где я, кто я и зачем?

 

 

 Вначале было темное ничто,                         

С неявными обрывками чего-то,

Затем, все это полностью исчезло,                    

Явилось нечто сине-голубое,

Огромное, от края и до края.

И стало ясно - это видит человек,

Лежащий голым на песке,

Раскинувши крестом руками,

Вверх глядя серыми глазами.

Такая вот картина в сознании возникла,

Но только у кого,

 – вот это совершенно не понятно.

 

 

      - Итак, я умер, и вот это смерть - так думал человек, лежа на спине раскинув руки, - и, значит, так вот выглядит тот свет. Однако, что-то, очень он похож на этот, хотя теперь вот этот (лежащий человек раскидывал пальцы в разные стороны), - это тот, или, напротив, тот - теперь  вот этот. Так, это дело надо хорошенько обсосать мозгами, а что тут обсосешь, когда есть только эта синева и этот самый факт, что я все это вижу. И ничего совсем не больше! Впрочем, только что и этого в округе не имелось, так же как и самой округи.

      Некоторое времени количество лежал он неподвижно и молча, пытаясь что-либо понять, и понял лишь одно, и нижеследующее:

      - Оказывается, мысли есть и после смерти, что собственно не так уж плохо, хотя я это представлял себе несколько иначе.

Человек присел, опершись о песок руками, все вокруг перевернулось пару раз вверх дном и, покачавшись несколько, все же устояло.

      - О, бог или - о, дьявол! - сильно удивился человек - да ведь это небо, а вот тут земля - он хлопнул по песку ладонью - я знаю, что все это значит. - Это мир! А это, - он  ткнул себя пальцем в грудь, -  я вот, в этом мире и, главное, что почему-то голый. Мать вашу! А где ж вещички?

      Наклонив голову, он оглядел себя - грудь, живот и длинные ноги. Ну, что ж вполне сойдет, могло бы быть и похуже. Могло все это быть пузатым, кривоногим, одноглазым и хромым.

       Какие  еще имелись вокруг, в том смысле, что в окрестностях, иные факты?

       Еще имелся факт в виде непарнокопытного животного, сидевшего по-собачьи на своей непарнокопытной заднице. «Ага» - подумал человек и более, по факту этому, он ничего не смог подумать. Более всего животное походило на небольшую, но очень стройную лошадь,  желто-красной, как песок пустыни, масти, с белым брюхом и с белыми, же чулками.

      «Лошадь» - уверенно подумал человек. Короткая жесткая черная грива, начиналась в аккурат между ушами. «Да, лошадь! Факт! И прямо скажем даже конь» - уточнил он, заметив некую, весьма  характерную, и очень весомую, для коня деталь. Однако у коня на голове шевелились длиннющие, ну явно не конские, уши. Такой вот был красавец, хотя чего же был, когда – вот же он  - такой и есть. Животное слегка раскачивалось и косило на человека хитрым глазом - вот ведь скотина! А также фыркало и прядало ушами.

       «Осел! - вдруг понял человек. - Или все же лошадь? – засомневался он тут же, но чуть позже».

       - Ну, раз есть мир, а в нем есть я, а так же и еще, быть может быть, осел ( а так же лошадь? а точнее, - или может быть), то надо встать пойти и посмотреть - что здесь,  зачем, и как, а главное – и почему? - решил человек и вправду встал.

Мир снова закачался, но все вскоре устаканилось, снова, как и было прежде. Теперь шажок, еще шажок (ух, ты как интересно) - получилось!

       - Эй, длинноухое животное, а ты на что там все время смотришь, да еще так пристально?

      Длинноухий, всхрапнул  и помотал головой. Перед ним лежала гладкая, изогнутая дощечка локтя в полтора длиной и шириной в ладонь. Человек поднял ее, повертел, похмыкал и, размахнувшись, бросил. Доска с гуденьем удалилась, развернулась, выписала замысловатую кривую, ещё одну и многообещающе гудя, направилась к человеку, с любопытством наблюдавшему за ее воздушными эволюциями. По мере приближения предмета рот человека начинал приоткрываться, а глаза расширяться и он несколько раз с легкими беспокойством глянул на осла.

      - Атас! - заорал он, наконец. – Животное, - полундра, блин!

      И  с криком «Ай!» метнулся в сторону, увернувшись в самый последний момент. Осёл взвизгнул, и тоже поскакал, но в сторону другую, кося дикими глазами. Доска, однако, заложив очередной вираж, злобным коршуном устремилась за ними и, некоторое время, по пустыне беспорядочно носились человек и большой осел (а, может быть, небольшая лошадь), взбрыкивающий непарнокопытными ногами с, мелькающей меж ними, гладкою доскою. Время полета последней, все же, было ограниченно и, в конце концов, она сочно воткнулась одним концом в песок. Человек отдышавшись, переглянулся с ослом, осторожно подкрался к торчащей из песка доске и, чуть высунув язык, и прикусив его зубами, боязливо потрогал таинственный предмет носком ноги. Доска даже не пошевелилась, словно неожиданно умерла.

      - Ну, ты, летающее полено. - обратился к ней человек.

      Доска никак не отреагировала на грубое обращение, продолжая благодушно торчать в песке.

      Человек осторожно поднял её.

      - Занятная, однако, вещица. – пробормотал он рассматривая коварный кусок дерева.

       На плоскостях, с обоих сторон, имелись какие-то значки. К безмерному своему удивлению человек понял, что они означают. Кто-то таинственный там начертал: « Мир».  Это с одной стороны. С другой же, было начертано – «сознание».

      - Ну, этого вот, я совсем  и не понял, - покачал головой нашедший, - что это - факт или пожелание? Хотя, по чести говоря, не понял я и остального. Ну, что ж, есть смысл пойти и разобраться с этим самым миром и его сознанием. Мы еще посмотрим, кто здесь живой, и кто здесь мертвый.

      Тут он ехидно усмехнулся и с криком – Ийех! – вновь зашвырнул доску прямо в голубое небо.

      Картина в точности повторила предыдущую – человек с ослом носились по пустыне уворачиваясь от преследующей их доски.

      - Это аллегория какая-то. - сказал некоторое время спустя человек вновь поднимая летучую доску. – Только какая - я ещё в суть ее не въехал.

      Он внимательно посмотрел на красно-желтого осла и спросил.

      - Эй, непарнокопытное! Ты со мной иль сам ты по себе?

      Животное так же внимательно посмотрело на человека и, высоко подпрыгнув, как игривая антилопа, на четырех ногах сразу, встало рядом с человеком. «Нет, не осел»- все же решил человек, взглянув на стать животного. Так они и пошли рядом, легко перебирая шестью ногами, и ветер выдувал шесть струек пыли из-под этих шести непарнокопытных ног.

      Что? Почему шести непарнокопытных? А кто сказал, что человек парнокопытное? Софистика, конечно, но и не придерешься.

      Человек осматривался с все возрастающим любопытством, хотя, прямо, скажем, любопытствовать было нечего особо - песок, он и есть песок, а не что-либо иное. Несколько раз человек запускал в небо доску, что вносило некое разнообразие в их путь и вызывало сильное возмущение у четвероногого спутника и взрыв веселья у двуногого.

      Закончилось сие развлечение весьма неожиданным способом – после очередного броска доска исчезла. Нет, ну она не исчезла, конечно, - чудес на свете не бывает, просто она из полета не вернулась, в чём  нет ничего чудесного. Последний раз человек видел доску на фоне солнечного диска, лучи которого ослепили его и он не заметил куда упала доска и подождав некоторое время он легкомысленно махнул рукой и направился далее. Отстраненность небытия, вначале заполнявшая его глаза, постепенно полностью исчезала, испарялась, истаивала, и глаза все разгорались и, наконец, засияли детским радостным и почти щенячьим удивлением.

     -Послушай э..э…э ну, скажем, приятель, - обратился он к спутнику, - какая неожиданная мысль, так же неожиданно пришла мне в голову.

      И он начал декламировать, размахивая в такт ладонью, а в конце каждой фразы поднимая вверх палец:

     - Если смерть моя - есть факт.

     - Значит это рай иль ад.

     - Если же не различить.

     - Этого не может быть.

     - А к этому добавить можно.

     - Слова, которые сказал Сократ:

     - Я мыслю, - значит невозможно,

     - Чтоб смерть моя была бы факт.

     - Но, если б я подумал дольше,

     - Пред тем как это написать,

     - Сказал бы совершенно точно:

     - Слова сии сказал Декарт.

     -Ну как? Здорово, правда? - осел затряс башкой и агрессивно наподдал задними ногами, выбив из почвы клуб пыли. - Ты так считаешь? А мне понравилось. Нет, ну не Илиада, конечно, но хорошо хотя бы тем, что доказывает наше с тобой существование, а иначе, как ты хошь, но придется считать тебя Хароном, а я представлял его несколько иначе, или вообще Сатаной, не дай бог, конечно.

     Произнеся эту ахинею, человек развеселился и проскакал несколько метров на одной ноге, а затем на другой, потом повторил все заново, только двигаясь спиной вперед, глядя на своего спутника и улыбаясь, но долго он молчать не мог и снова затараторил.

     - Отчего же ты не спрашиваешь меня, друг мой (чудак уже подружился, в одностороннем, пока, порядке, с неизвестным животным), куда мы идем? Ну, спрашивай, спрашивай! Прочему не спрашиваешь? – осел фыркнул, мотнув головой. – Так вот, я тебе на это, совершенно прямо отвечаю - да, почем я не знаю! А вот почему мы идем туда, именно в этом направлении, тут я отвечу более определенно. Понимаешь ли, – человек многозначительно поднял палец, - во всех направлениях, ну ни черта не видно, а вон там впереди виднеются холмы, скалы или нечто подобное и поэтому из ничего и нечто я выбираю нечто. Осмотрим ка, все эти геологические вывихи природы.

      Так весело болтая друг с другом, причем человек взял на себя фонетическую часть разговора, а осел, старательно заполнял собой паузы (то есть производил обильное молчание), дошли до скал и углубились в ущелье имевшее наклон вниз. Человек очень заинтересованно разглядывал стены ущелья, в большом возбуждении подбегал к обрыву, рассматривал, что-то шептал, гладил руками и наконец, выдал:

     - Пейзаж очень живо напомнил мне геологические формации девонского периода. Ты, конечно, скажешь, что такого не может быть, и я с тобой тут же соглашусь - не может! Ну, ни фига себе, - человек и осел в девонском периоде! Но, в принципе, сие возможно, если еще мы выйдем к водоему, а его присутствие уже явно ощущается по влажности и запаху тины, к этакой какой-нибудь идиллической лагуне, сплошь заросшей астероксилонами и прочими риниофитами то…

     Ущелье, без всякого предупреждения, уперлось в рощу огромных пальм с широкими и густыми перистыми листьями на верхушках. Пальмы росли довольно часто, напоминая колонны храма, резные листья слегка шевелились вверху, разгоняя жар солнца и отбрасывали вниз зеленоватую полутень.

      - Так, на все что я тут наговорил, срочно и громко плюнуть и больше не вспоминать - сделал вывод человек, безуспешно  пытаясь обхватить руками пальму - вот это вот есть финиковая пальма, а там вверху имеются финики - он посмотрел на осла что-то выбирающего в траве и жующего - ну и внизу тоже. А насчет реки я не ошибся, очень уж ясно чувствую ее присутствие и это хорошо, ибо она есть мать всего живого. Однако, что это?

      Из глубины рощи доносились какие-то звуки, но не обычный шум ветра или скрип песка, а нечто иное.

      - О боги, - прошептал человек, - а я знаю, что это такое – это, дружище, музыка, а ну пойдем, посмотрим, но только тихо -  тс-с-с.

      Они прокрались, прячась за стволами пальм, и попали в заросли гибискуса, - кустарника с огромными, в четверть метра, красными цветами, - за которым уютно расположилась небольшая лужайка, а на лужайке, как яркие бабочки на цветах, расположились девушки. Две, в легких белых и полупрозрачных  одеяньях, сидели в креслах за столом, и у каждой за спиной стоял черный гигант с широким опахалом.

     Перед ними играл веселую мелодию камерный оркестр. Арфистка сидела на одном колене, положив, похожую на длинный лук, арфу на плечо и уперев другой конец в землю, а из-под пальцев ее со звоном стекало серебро. У другой из длинной флейты вылетал веселый ветерок и вился меж сидящих. У третьей лютня, то звенела как комар, то, как шмель гудела, у четвертой же на шее висел длинный барабан и негромкий ритм сыпался из-под ладоней.

     Перед оркестром танцевали три девицы, но танцевали как-то странно - не двигаясь совершенно с места, а только изгибая тело и извивая и поднимая вверх руки.

     Все  танцующие девы были оливково смуглы, черноглазы и черноволосы. Одеты в полупрозрачные одеяния и хоть и были видны сквозь них целиком, но и нельзя было сказать, что они неодеты.

      - О, прекрасные девы! - с чувством произнес человек. – как я рад…

     Стоп!  А  собственно, что это все человек,  да человек? Раз уж показались другие люди, пусть будет одинокий путник. Минутку, почему же одинокий, а осел? Просто путник и иногда бродяга, ну а дальше будет видно. Итак…

     - О, прекрасные девы - с чувством произнес одинокий, с ослом,  путник, выходя из кустов и забыв, что он наг как младенец, хотя на младенца не похож.  - как я рад, что у вас тут, на том свете, так чудно весело и вы такие все,… а куда же вы, в самом деле?

    Увидев голого незнакомца, да еще огромного осла, высунувшего из кустов жующую морду, все девицы дружно завизжали, причем флейтистка завизжала во флейту, выдав такой звук, который ни до, ни после, за всю историю музыкального искусства, никто повторить не смог и в веселом испуге разбежались. Две дамы, сидевшие за столом, кокетливо порскнули за кресла, игриво мотнув волосами, одна угольно черными, а другая соломенно-желтыми и теперь блестели оттуда глазами.

     Два чернокожих мордоворота направились к незнакомцу, который с интересом смотрел на них, радостно улыбаясь и, когда первый из подошедших протянул к нему огромную растопыренную лапу, неожиданно плюнул в нее и с подвизгиванием засмеялся, глядя на удивленное лицо негра. Причем засмеялся настолько искренне и энергично, что даже присел от смеха, кстати, очень вовремя, потому что удар, нацеленный в лицо, просвистел мимо, а следом за ударом пролетел и негр. Далее произошло нечто сумбурное и невнятное, обильно сдобренное мельканьем рук, ног и тел. Бродяга совершал какие-то нелепые  и неуклюжие движения, отчего постоянно спотыкался, дергался как ненормальный, падал, переворачивался, в итоге оба негра оказались на земле. Один на заднице, другой на четвереньках и оба тяжело дышали.

    Осел, наконец, перестал жевать, что-то пробормотал, весьма невнятное, и, вытянув шею, куснул за задницу стоявшего на четвереньках черного парня, затем, оскалив длинные желтые зубы, потянулся ко второму, однако нападавшие отступили в противоположный конец лужайки, большую часть пути, пробежав на четвереньках, а наш знакомый направился к столу.

    - Слушай. - обратился он к ослу. - Как-то нам здесь  совсем не рады.

    Он подошел к столу и отщипнул крупную бело-зеленую виноградину. Две девушки, оставшиеся за креслами, по-прежнему старательно пугались, но внимательно рассматривали бродягу, весело округлившимися глазами, особенно область ниже живота.

     - Не чувствую я никакой заботы, - продолжал бродяга, - или элементарного гостеприимства.

    Тут он обратил внимание на девушек, упорно выдвигающих между собой и им кресла.

     - А смотри-ка, как порозовели эти девы, наверное, им очень жарко. - с этими словами он поднял опахало и несколько раз махнул так, что волосы девиц затрепетали, как на штормовом ветру.

    Внезапно бродяга остановился, будто пораженный какой-то мыслью.

    - Послушай, длинноухий друг Харон, что ж ты мне сразу не сказал - ведь я весь голый! Вот неожиданность, какая. Простите, дамы, должен вас покинуть.

     Вежливо поклонившись, он степенно, с достоинством пошел  прочь, однако, через несколько шагов остановился, вернулся к столику, хлебнул еще изрядно вина (уж очень ароматный был напиток, трудно было удержаться), и вновь проследовал к кустам, дав дамам возможность полюбоваться обнаженной натурой. Перед самыми кустами он, однако, взмахнул руками и с такой скоростью щучкой прыгнул внутрь, что сначала исчез, а уж потом в мире образовался  шорох.

 

      -Между прочим, - некоторое время спустя невнятно произнес бродяга, жуя фрукты, - у меня есть две новости: одна из них первая, а другая, надо полагать, будет вторая. Начнем, как водится, конечно, со второй,  - фиги, ну их на фиг, еще не совсем спелые, в чем убедиться можешь сам. – он сунул ослу пару штук и тот начал задумчиво жевать, - теперь новость первая, - тут неподалеку, ну совсем недалече, мною замечена небольшая группа представителей моего вида, то есть Хомо сапиенс, и заняты они обычным для сапиенсов делом, а именно, -  все сапиенсы, скопом, бьют сапиенса же, одного и, знаешь, - странник уважительно повел подбородком, состроив многозначительную физиономию,  - судя по всему, они достигли высокой степени разумности и цивилизованности, ибо тот, которого нещадно так метелят, не сопротивляется совсем. Даже не пытается. А все это является свидетельством чего? - философствующий бродяга многозначительно понял вверх палец и закончил, - является свидетельством наличия закона. Давай-ка посмотрим на эту в высшей степени занимательную и поучительную картину поближе,  но из соображений конспирации, а так, же и субординации, одному из нас придется ехать на другом верхом, а, то народ нас, знаешь ли, не поймет. Нет! Нет, нет! – со смехом закричал бродяга, добродушно стукнув животное кулаком в морду. – Ты все совершенно неправильно все понял! Все, с точностью, до наоборот. Ух ты, падла!

     Это было не следствие невоспитанности, а просто естественная реакция на жестокий укус в ляжку.

    Достойный  Нофри, со сложенными смиренно на животике ручками, наблюдал, как сборщики налога весело, с шутками и прибаутками, доказывают спине счастливого Нехри выгоды государственного строя и так увлеклись, что чуть не пропустили начало следующего события.

     А оно было уже вот оно.

    - А что это вы тут делаете, о, священные гамадрилы Осириса?

     Фраза возникла как-то ниоткуда и, видимо, оттуда же, ведь только что ничегошеньки же не было, возник красный осел и сидящий на нем, почему-то боком, бродяга, весело скаливший зубы.

    - Езжай своей дорогой, сын вонючего шакала и смердящей же гиены. - миролюбиво ответствовал и одновременно напутствовал Нофри.

    - О, великий господин! - ответствовал бродяга, вытаращив бесстыжие глаза. – Я, вообще то, и еду своей дорогой, но вот мой друг, - он указал на осла, - ищет, утерянную на бесконечных полях истории, родню, и позвольте вас спросить: не является ли ваш отец, ему дедушкой  двоюродным?

    - А? - удивился достойный сборщик налогов, полагая, что ослышался. – Чего?

    - Я просто интересуюсь - какашки моего осла, по материнской линии, вам, не родня ли?

   Нофри вытаращил глаза и раскрыл рот, затем повернулся к стражникам и махнул рукой.

   Стражники, весело улыбаясь, подошли к, так же улыбающемуся, бродяге и один из них добродушно засветил ему под глаз и бродяга, по-прежнему улыбаясь, дрыгнув ногами, свалился с осла на противоположную сторону, откуда донесся его удивленный возглас:

    - Ну, ни хрена себе, как больно! Ведь не должно же!

     Кстати, когда он кувыркнулся с осла, то (ну совершенно случайно), задел пяткой, дрыгнувшейся ноги, подбородок одного из слуг закона, отчего, тот расслабленно и умиротворенно расположился на земле, на некоторое время, прекратив воспринимать реальность как факт.

    Осла, который был тут ну совершенно не причем, перепоясали ни за что, ни про, что, палкой и он, задрав вверх морду, издал возмущенный и визгливый вопль и наподдал копытами задних ног в брюхо одному из стражей и тот ыкнув, согнулся, и пошел куда-то в сторону, потеряв всякий интерес к происходящему. Наверное, у него случилось расстройство желудка, или, не дай бог Ра, приступ язвы.

      Тут на сцене вновь объявился бродяга, все еще не пришедший в себя от удивления.

     - А почему так мне больно? - вновь спросил он весьма удивленно.

     - Щас, подлечу, Исиду твою мать. - ответил один из надсмотрщиков, замахиваясь палкой.

     Бродяга нырнул под брюхо осла и оказался по другую сторону, а палка, повинуясь щедрому замаху надсмотрщика, с характерным стуком встретилась с головой другого стража. Оставшиеся  с разъяренными криками кинулись на бродягу, который, уворачиваясь от многообещающе гудящих в воздухе палок, принялся бегать вокруг осла, которого эта суета привела в крайнее раздражение и все его четыре копыта с такой скоростью замелькали в воздухе, что все сборщики налогов закончились, не успев пробежать и одного круга.

     Схватка же господина Нофри с незнакомцем, красочно, но не вполне достоверно, описанная им впоследствии, выразилась в том, что тот последний долго гнался за господином Нофри с мотыгой в руке и с криком:

     - Стойте, стойте, господин мой…последний штрих…дайте-ка я вас мотыгой хорошенько опояшу… ну чисто символически…иначе не будет логической законченности …в сцене!

Бродяга сильно поднажал, догнал-таки чиновника и со смаком, как раз на слове «в сцене», гулко приложился мотыгой по спине, что, однако, только прибавило прыти господину Нофри, удалившемуся вдаль со скоростью антилопы гну. Нет, увы, мотыга не переломилась, жаль конечно, было бы очень колоритно, но чего не было, того не было. Врать не будем, а наоборот, придерживаться будем естественного хода событий и без преувеличений. Только голая, нагая прекрасная и бесстыжая,  правда.

     Есть у кого сомненья в правде? Ну и отлично. Так вот, идем дальше…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава вторая.      Откуда здесь Египет!

    

 

 

 

    Смачный удар мотыгой по чиновничьей спине произвел, как раз очень сильное действие на нашего бродягу. Он остановился на всем скаку, будто налетел в темноте носом на дерево, уставился куда-то вдаль, выронил мотыгу, завертел в растерянности  головой, что-то забормотал, разводя руками, тыча вперед пальцем и оборачиваясь назад, то ли желая спросить у кого-нибудь объяснений, то ли призывая разделить с ним безмерное удивление. Наконец, он плюхнулся задницей на землю, точнее на грядку лука (для тех, кто любит точность), нервно засмеялся, сорвал пучок  перьев зеленого лука и автоматически сжевал.

        Бродяга наш настолько увлекся политико-экономической жизнью страны, что у него просто не было времени глянуть вокруг. А вот это зря, ибо посмотреть-то было на что, более того, это было единственное место, где на это можно было посмотреть. Более того, это было единственное в мире место, по которому много тысяч лет опознают планету Земля и еще много тысяч лет, по нему, будут ее опознавать. Путник увидал, а практически ткнулся носом, в самый характерный признак нашей планеты. Прямо в эти самые три сооружения.

     Итак, по порядку.

     На широкой зеленой долине, тянувшейся с юга на север, томно раскинулась река, лениво несущая свои воды в том же направлении, с берегами, густо заросшими водной растительностью, с песчаными отмелями, высунувшими из воды свои желтые спины. На песке чернели какие-то обломки скал, похожие глыбы нежились и в воде, иногда исчезая и вновь появляясь, меж ними по песку и воде расхаживали голенастые, клювастые и длинношеи птицы. Из зеленых зарослей вылетали и обратно прятались стаи других птиц. В долине паслись многочисленные стада разнообразных животных, и суетилась масса народа. Одна часть работала - жала, веяла, собирала, а другая часть, этого народа,   с палками бегала между ними орала, размахивала дубинками, после чего, третья часть, споро погоняла караваны груженых ослов. Виднелись отряды воинов со щитами и копьями, в воздухе летал крик, гомон и ор. С первого взгляда было и не понять, что собственно происходит, то ли люди работают, то ли дерутся, то ли сражаются, то ли занимаются грабежом с разбоем.      По всей видимости, это и  была та самая пресловутая  битва за урожай в самом прямом смысле слова.

       Все это бродяга охватил единым взором, но не это повергло его в изумление.

      Другой половиной того же взора охватил он и город на противоположном берегу, чуть выше по течению, будто явившийся из сказок Шехерезады. Он тянулся на юг и на север вдоль реки, постепенно понижаясь зданиями и увеличиваясь их числом и далее, насколько хватал глаз, город щедро разбросал по полям и лугам деревни и усадьбы. Громадная стена  снежной белизны, на фоне зелени лугов и черноты земли,  опоясывала комплекс дворцов и храмов, мощные колонны которых были видны и снаружи даже из-за титанической стены. Широкая мощеная дорога тянулась от каменной набережной к белой стене, распихав в стороны прочие строения, и упиралась в сверкающие медные ворота. Над стеной реяли  флаги и вымпелы на высоких мачтах. Без слов было ясно, что именно там, за этой стеной и есть центр города и центр власти, возможно, всей страны, протянувшейся на многие километры.

    Но и не это поразило странника жующего пучок зеленого лука и сорвавшего еще один.

    В  полутора километрах от белой стены начинался подъем от речной долины на равнину, тянувшуюся бог знает куда на запад, на север и юг.

      На этой самой равнине, где по замыслу божьему не должно бы быть ничего больше и выше булыжника, кто-то, с милой непосредственностью, раскидал утесы и горы, на юг и на север, насколько хватал глаз. Этот кто-то, старательно выверил ребра утесов, тщательно отполировал грани, любовно обложил их белым известняком, а некоторые для разнообразия темным гранитом и, подумав немного, водрузил на каждую вершину массивный золотой треугольник, в настоящий момент, ярко сиявший в лучах солнца. Каждую скалу заботливо окружил стеной и декорировал гипостильными храмами. Затем он, наверное, со вздохом удовлетворения вытер руки, отступил на шаг, любуясь сотворенным, и счел себя равным богам. Кстати, совершенно не подозревая какой ажиотаж его творенья вызовут впоследствии.

     Бродяга даже поежился слегка, представив, что неведомый строитель возьмет, да как выйдет сейчас из-за своих титанических сооружений. И чего тогда?

     Ослиное фырканье над ухом вывело бродягу из состояния прострации, во время которой он, впрочем, объел весь лук вокруг себя.

    - Ну, и что ты на это скажешь? - обратился он, наконец, к своему спутнику, пристроившегося к виноградной лозе. - Ах, вот ты как! Ты, может быть, предполагаешь, что эти белоснежные гиганты - это снега Килиманджаро обещают нам желанную прохладу? Или священные снега Канченджанги зовут отречься нас от суетности мира? Нет, нет и нет! со своей стороны могу сказать, что теперь я точно знаю, где мы находимся (еще бы я не знал!) и даже приблизительно, когда мы там находимся и, вот, это последнее, вызывает у меня нешуточную тревогу.
    Бродяга неожиданно визгливо рассмеялся, шлепнув по земле ладонью.

    - А что я там плел насчет реки - матери всего живого? Эту-то реку называют как раз наоборот - отцом, священным Хапи, а вот насчет приключений мы с тобой не ошиблись, у нас их будет здесь полная задница. Даже две задницы. Ну, почти что, - полная жопа!

      Весельчак, наконец, поднялся, осмотрел себя, хмыкнул, и сказал:

    - Опять я щеголял перед обществом, как свежевырожденный младенец. Итак, перед нами стоит насущная проблема, требующая срочного разрешения. Нет, ну не разгуливать же в таком виде, в самом-то деле…

     Странник  развел руки в стороны, продемонстрировав в каком именно виде.

     - Нет, в нынешнем сезоне такой фасон не в моде и может вызвать ненужный ажиотаж, а нам он вовсе ни к чему. Надо хоть немного пополнить свой гардеробчик. Стараться надо, так же, избегать нам всяческого фурора. Кстати, вот я вижу и решение этой проблемы – оно, сейчас, прошло к реке,  к тому самому, отцу всего живого, если помнишь, и в настоящий момент находится вон в тех камышах. Пойду ка, - бродяга щелкнул пальцами, - и разживусь я кой-каким бельишком, а ты стой смирно и смотри, не ввяжись в какую-нибудь хреновую историю дурную, как обычно за тобою водится на самом деле.

     Почтенный Хенусет, устав орать, на работающих в поле, в поте лица, бездельников, спустился освежиться к реке. Он намочил ладони, похлопал ими по бритой лысине, как вдруг из тростника неожиданно, как-то очень уж сразу, появился некто, с радостной улыбкой на лице, с по-детски ясными глазами, одетый абсолютно ни во что, то есть совершенно голый, и сразу же затараторил, активно жестикулируя руками, а так же еще и пальцами:

    - О, господин, я вижу, собрались вы совершить святое омовенье, позвольте же помочь раздеться вам.

Жутковатое порожденье тростника подошло к почтенному Хенусету, неожиданно почувствовавшему слабость в коленях, и принялось развязывать узел на его юбке, предварительно сравнив ладонью  рост Хенусета со своим. Вертя бедолагу во все стороны, нахал приговаривал:

     -Так, немного повернитесь, сюда, теперь, вот сюда, вот здесь развяжем узелочек, а что это так пучим мы свои глазенки, нет, нет! вот ручонками своими сучить не надо, вы только мне мешаете и ротик надо бы закрыть, а то я поцелую вас сейчас и прямо в десны.       Ну, вот и все! А делов-то!

     И, действительно, почтенного, Хенусета раздели с такой скоростью, с какой ему не удавалось раздеть ни одну крестьянку. Ничего не соображая, кроме того, что его опустили…о, нет, это просто оговорка, до этого дело не дошло! Достойного старосту просто отпустили! Хенусет кинулся прочь от реки и от…от Сет его знает от кого.

    - Куда же вы, мой сладкий, - не мог не крикнуть наглец, - а ритуальное-то омовение? Что, так и будешь бегать, в натуре блин, засратым поросенком?

     Но бедняге было не до древних суеверий, достойный, в недалеком прошлом, а ныне просто голожопый, Хенусет несся по полям и нивам со скоростью плевка и, работающий в полях люд, прекращал работу и внимательно смотрел на сверкающую задницу представителя местной администрации. Женская часть наблюдателей округляла глаза, прикрывала рты ладошками и, опуская, загадочно, головы улыбалась, мужская часть, чесала затылки и ухмылялась. Своенравный осел, все же приперся, козел ослиный, вопреки приказанию, и, высунув из тростника голову, тоже наблюдал поучительную картину.

    - У-ы-ммм-да, как-то не очень красиво получилось, - сказал грабитель, с грустью глядя на несущегося по полям голозадого, Хенусета, - и что я там молол о поцелуях? О них тут, вообще, ничего  не знают, а, впрочем, как говорили древние, есть время рубить лес и есть время разбрасывать щепки, а уж целоваться мы их научим.

      Некоторое время, бродяга, крутил и так и сяк кусок материи вокруг бедер, фыркал, шипел и плевался, как раздраженный и озлобленный на весь мир кот, дергал судорожно ногами, бормотал что-то насчет штанов, размахивал раздраженно руками и, в конце концов, с грехом пополам накрутил что-то более или менее удобоваримое на свои чресла и подойдя к самой воде, сказал:

    - Нас ждет освежающее купание в прохладных водах, ибо необходимо переправиться на противоположную сторону, где вот уже почти пять тысяч лет, нас ожидают удивительнейшие приключения,…а куда это ты все время смотришь? Я для кого тут, ешкин кот, распинаюсь, братишка, непарнокопытный?

     Странник проследил за взглядом осла и уперся прямехонько в живописную группу крокодилов отдыхающих на отмели, украшенных сидящими на спинах оранжево-белыми цаплями и иссиня-черными серпоклювыми ибисами.

    - Ха! Ха-ха! Ха-ха-ха-ха! - развеселился он. - Друг мой, пусть тебя не беспокоят эти переросшие жабы-акселлераты. Неужели ты думаешь, что с нами может что-нибудь случиться, когда все только-только началось? Какой тогда во всем этом смысл, ну сам подумай? Вперед, вперед, навстречу удивительной судьбе…дьявол, мне опять придется наматывать юбку, вот это  действительно меня пугает не на шутку!

 

    Ближе к вечеру, когда оранжевый диск Атума направлялся в страну Запада, жители великого города, находившиеся в этот момент на набережной Иб Усир, увидели, как из священных вод великой реки выплыл незнакомец, весьма неопределенной и очень подозрительной национальности, да еще с большим ослом в обнимку и весело им всем, молча, крикнул:

      - Привет вам братья египтяне!

      Затем вылез на набережную и, воздев вверх руки, с чувством произнес, по-прежнему, не открывая рта:

      - Счастливы глаза мои, увидевшие великий город! Блаженны ноги мои, ступившие на святую землю.

      Потом, счастливо улыбаясь, тщательно обтер об землю левую ступню от свежепроизведенного коровьего блина и, глядя на четыре пирамиды, возвышающиеся невдалеке, трижды чинно осенил себя крестным знамением и степенно поклонился земным поклоном.

      - Приветствую вас, древние сооружения, рад видеть вас в первозданном виде.

      Затем, из-под ладони, он посмотрел на два огромных обелиска, возвышающихся далее к северо-западу, и, перекрестившись еще раз,  пояснил, обращаясь, к онагру:

      - Священное сие место называется Абусир. И перед глазами мы имеем пирамиды фараонов пятой династии - Сахура, Ниусера, Неферикара и Ранеферефа, а далее два - солнечных храма, с сорокаметровыми обелисками, устремленными в небо.

      Грандиозно!

      Тут он обратил внимание, что все общество, собравшееся на набережной, прекратило свои повседневные дела. Установилась необычная, для скопления людских тел, тишина, только издали доносилось коровье мычание, овечий и козий блей и мелодичное верещание стрижей в вышине. Все поголовно уставились на бродягу.

      - Друзья мои. - бродяга протянул вперед руки и шагнул навстречу египтянам. - сейчас я все вам объясню…

      Тут он замолчал, не успев закончить мысль, начатую в таком мажорном ключе, потому, что понял, что объяснить то, он ничего не может, поскольку и сам ни хрена не понимает. Но это-то еще и ничего - сотни мудаков, во всем мире, постоянно что-либо объясняют посторонним, сами, ни фига не понимая, но бродяга вдруг сообразил, что  его собственная биография полностью вмещается в ближайшие час-полтора – ну, может быть, два!

      - Оп-па! - несказанно удивился пришелец, но тут же нашелся. - Друзья мои, а давайте лучше - вы мне сами все объясните.

Однако, люди от, направлявшегося к ним, пришельца, попятились, а некоторые уже стали подбирать камни и куски засохшей глины.

      - О-о-о! У-у-у! - разочарованно протянул бродяга, покачав головой. - как все тут у вас густо заросло невежеством и ксенофобией, а ведь…

      Но тут и минорная мысль прервалась на половине, ибо бродяга вдруг осознал, что он…ешкин кот!

      Он говорил молча!

      Слова его, судя по физиономиям, все слышали. Он и сам их прекрасно слышал, но вот рта-то он не раскрывал.

      - Так. - прошептал он на ухо онагру. - Не привлекая внимания, тихо и незаметно, удаляемся в сумерки вечерние.

      Он вскочил на своего четвероногого спутника задом наперед, шлепнул его ладонью и, вытянув успокаивающе вперед ладони к смотрящим на него людям, действительно удалился в просторы Египта.

      Ближе к вечеру достойную пару можно было видеть уже невдалеке от  сказочного города. Они продвигались среди полей, огородов и садов, с интересом всматриваясь в кипучую жизнь Страны Реки.

      А жизнь кипела, ибо было время жатвы. Жнецы серпами жали пшеницу, за ними шла босоногая детвора и вязала срезанные стебли в снопы. Где-то гоняли волов по кругу, обмолачивая колосья, а женщины в белых льняных сарафанах, спрятав иссиня-черные волосы под косынками, деревянными лопатами подбрасывали зерно вверх, освобождая его от половы уносимой ветром. Тащили в корзинах огурцы, связки лука, чеснока. Чуть дальше от реки, ближе к плато, шел сбор винограда. Чернокожие таскали громадные корзины, доверху наполненные сочными полупрозрачными ягодами. Им помогали работать люди с палками и с плетками.

      Путники то ехали по дороге среди полей, то сворачивали на тропинки среди тенистых рощ инжира, каштанов и финиковых пальм. И на полях, и в рощах им встречались упитанные люди с прижмуренными кошачьими глазами, поднятыми вверх  подбородками  и выпяченными нижними губами. Их сопровождали  два, три или более вооруженных палками людей. У этих тоже началась страда. То здесь, то там путник видел их работу: кого-то тащили за волосы и пинали ногами, кого-то растянули за ноги и за руки прямо на поле и охаживали палками по спине и по пяткам, а одного вообще привязали за ноги и засунули головой в колодец. Было во всем этом нечто до боли  знакомое.

      - Мы с тобой, дорогой мой, наблюдаем налоговую систему в действии. Видишь ли, бог создал человека, об этом даже и не будем спорить, но вызывает недоумение тот факт, что плату, за сей акт творенья, собирает, почему-то, государство, в облике чиновника. -  прокомментировал странник.

      Встречались иногда небольшие паланкины, несомые четырьмя или восемью чернокожими; у некоторых с каждой стороны шли веероносцы, иногда носильщики заменялись ослами; в таких случаях физиономия  ездока  источала чуть меньше презрения, высокомерия и недоступности. В некоторых паланкинах располагались женщины, такие же высокомерные, с фарфоровыми, неподвижными лицами; правда, некоторые из них, увидев странника, с интересом поглядывали на него из-под черных челок оливковыми и чуть раскосыми глазами. В таких случаях путник прикладывал левую руку к сердцу и вежливо наклонял голову, вызывая легкую улыбку или легкомысленный смешок. А одна дама так сверкнула на него, из-под густой, черной, гривы, огненными глазами, что он с трудом удержался на осле, и тут уж приложил и правую руку к сердцу. Дама фыркнула в кулачок и сделала ему пальчиками. Когда же он проезжал мимо работающих крестьян, с интересом глядя на их деятельность, те тут же бросали работу и кланялись ему земным поклоном. Путник отечески улыбался им и, благословляя их, то двоеперстным, то троеперстным, крестным знамением, приговаривал:

      - Мир вам, дети мои. Мир вам. Трудитесь во благо…во благо страны родной…

        Надо сказать, что черноволосые, черноглазые, смуглые, с оливковым отливом кожи, полненькие женщины, произвели на странника весьма благоприятное впечатление, а чопорные, заносчивые, или, напротив, раболепные  и покорные, мужчины, как раз наоборот – ну, совсем не понравились. Первые из них окидывали странника злобными недружелюбными взглядами, либо вообще смотрели как бы сквозь него, а вторые  совсем прятали свои глаза.

      Впрочем, один раз на него все же обратили внимание.  Мимо него легким галопом двигалась процессия из восьми чернокожих с носилками, двух слуг и четырех воинов с копьями, луками и прямоугольными щитами. Неожиданно они остановились на полном скаку, повинуясь окрику из носилок. Едущие навстречу на ослах трое, вполне респектабельных жителя страны, тут же прытко скатились с ослов и уткнулись лицами в пыль. Сидящий на носилках полный человек, с надменно вывернутыми  полными губами, живым взглядом и неестественно густыми и длинными волосами, сказал что-то, а точнее фыркнул, ткнув в странника пальцем. Тут же один из слуг взял подмышку палку, рысью подбежал к путнику и сказал:

      - Мой господин, - слуга почтительно указал ладонью в сторону господина и отвесил туда же поклон, - желает купить твоего осла. - тычок палкой по направлению предмета разговора. – Назови свою цену, и господин заплатит, столько, сколько ты захочешь, но, разумеется, намного меньше.

      - И твоему, достойному  господину, от меня привет. Передай ему, что это не осел, а мой друг и собеседник. Я и осла то фиг продал бы, а уж друга-то, - тем более не продам…да, ни за что на свете! Ну, если, конечно, условия не будут уж очень  соблазнительны.

      Слуга тут же развернулся и, подбежав, передал слова господину. Тот дернул головой, будто на нос ему села оса, и выпученными глазами уставился на странника, затем неожиданно повалился на носилки и захохотал с какими-то подвизгиваниями. При этом он так дрыгался и корчился, что вдруг неожиданно полысел – густые волосы оказались париком. Продолжая корчиться и взвизгивать, хохотун пнул одного негра ногой, второго хлестнул париком, и процессия поскакала дальше, правда, через несколько метров остановилась, и все тот же слуга прокричал:

       - Эй, ты, придурок! Господин просил передать тебе, чтобы ты не ездил на своих друзьях верхом, а то ведь, люди будут принимать их за ослов.

      Бродяга некоторое время рассматривал своего осла и вдруг, словно что-то вспомнив, хлопнул себя ладонью по лбу.

      - Вспомнил! - воскликнул он, полностью подтвердив предыдущее предположение. - Конечно же, ты не осел, друг мой! Сам я осел, понимаешь, что сразу не узнал тебя. Но ты и не лошадь, - ты самый настоящий онагр! - самое быстрое и самое вынослевое на свете существо, из тех, что ходят по земле ногами.

      Они продолжили свой путь дальше к югу, где в лучах заходящего солнца сияла белизной высокая стена, с возвышающимся за ней ступенчатым зеленым холмом. Двигались они ближе к пологому подъему на плато, простирающееся далеко на запад. Мимо проплывали усадьбы окруженные стенами. На воротах трепетали вымпелы. С заходом солнца в узких окнах засветились огни, послышались звуки музыки и пения, смех, в окнах метались тени. В ворота поместий вносили носилки.

      Бродяга широко раскрытыми глазами смотрел на жизнь таинственного города и беспрестанно вертелся на онагре, осматриваясь по сторонам.

      Его привлекали обширные пальмовые рощи, скорее даже леса с густым пологом закрывающим небо. Его интересовали цветущие тамариски со свечками белых и розовых цветов, до которых он пытался дотянуться со спины своего четвероногого товарища. Он прислушивался к словам песен, вылетающих из окон, и удивлялся, что понимает их, и более всего удивлялся, что и здесь, в ушедшей тьме тысячелетий, люди пели о том же самом, что и в далеком будущем, и это его чрезвычайно обрадовало - значит, нет большой разницы, когда жить. Люди-то те же самые. Почему? Да, поют они о том же самом, о чем будут петь и через много тысячелетий – о любви к женщине, или о любви к мужчине, о любви к родине, о труде повседневном, а так же о сражениях и о героях. Да, ничего не изменилось! Все, все то же самое! Он слышал эти песни там, через четыре тысячи лет. Как же это здорово, что мы люди, так мало изменились. Как хорошо, что человеку будущего понятны чувства человека прошлого. Но если нам понятны чувства человека четырехтысячелетней давности, то, может мы и сейчас будем в состояние понять друг друга?