Аморит, любовь моя

Будущее России?

  • Аморит, любовь моя  | Иван  Державин

    Иван Державин Аморит, любовь моя

    Приобрести произведение напрямую у автора на Цифровой Витрине. Скачать бесплатно.

Электронная книга
  Аннотация     
  86


На глазах Глеба инопланетянин Язо увез его невесту Нину, а через год прилетел за ним самим. Нину с сыном он увидел в парке в клетке, куда посадили и его. Посетители парка были совершенно голые и открыто занимались совокуплением. Оказалось, что на планете Аморит было построено общество всеобщего удовольствия, и секс был единственным занятием аморитян. У них исчезли понятия любви и семьи, детей рожали роботы. Группа молодежи во главе с Язо уединилась на острове, где решила возродить браки и супружескую верность. Сделать это с развратными аморитянками было нельзя, и на Землю был послан Язо, который и привез оттуда в качестве пробы Нину. Но она оказалась беременной и родила, Спецназ подавил инициативу молодежи, Нина с сыном была схвачена и выставлена на потеху публике. Глеб принял активное участие в свержении власти элиты и построении на Аморите общества социальной справедливости, а затем, с помощью аморитянина, - и в самой России.

Доступные форматы:
DOC

ВНИМАНИЕ
Вы приобретаете произведение напрямую у автора. Без наценок и комиссий магазина. Данная Витрина является персональным магазином автора. Подробнее...


Отзывов пока нет

Читать бесплатно «Аморит, любовь моя » ознакомительный фрагмент книги

Аморит, любовь моя


  Иван Державин

 

 

 

       Аморит, любовь моя

                 Полуфантастическая  повесть.

 

                                               

        Часть первая. Аморит

 

                          Глава  первая        

                               

              Похищение

Я сразу понял, что что-то не так.

Из аэропорта я поехал не домой, а прямо к Нине. Было два часа ночи, когда я на частнике   добрался до ее дома  за окружной дорогой,  одним махом взлетел на второй этаж и нетерпеливо нажал на кнопку звонка.  Стоя напротив глазка, чтобы Нина видела меня, я отчетливо представил, как она спросонок  хватает будильник, потом ищет на ощупь тапочки и, зевая,  подходит к двери.  На ней полупрозрачная ночная рубашка, сквозь которое просвечивается юное тело.

Но прошла минута, вторая, а дверь не открывалась. Я позвонил еще раз, уже более настойчиво. И тот же результат.  Ничего не понимая, я продолжал  звонить и даже постучал в дверь. Но заскрипела дверь рядом, и пожилая  соседка Августа Климовна,  как всегда, в чепчике уставилась на меня. Забыв поздороваться, я спросил:

-    Не знаете, Нина дома?

-   Вроде никуда не отлучалась.  Никто не звонил и дверью не хлопал.

И тут появилась Нина. Первое, что мне бросилось в глаза, у нее кто-то есть. Она была возбуждена и растеряна. –

-  Можно? – спросил я, жадно и подозрительно  оглядывая ее.  

-   О, Глеб, -  проговорила она тоном, который я не разобрал, но особой радости  в нем я не услышал. – Я так тебя ждала. Больше я тебя никуда не отпущу.

В прихожей я поставил на пол коробку и снял с плеча сумку. Нина прижалась ко мне. Я весь горел желанием и впился в ее губы. Минуты две мы покачивались, как пьяные.

Ты, наверное, есть хочешь, - сказала Нина, освобождаясь из объятий. – Я сейчас приготовлю.

-  Я  хочу не есть, - сказал я, тяжело дыша. –   Нас кормили  в самолете.  Я хочу тебя.

Я снял ботинки, пиджак и, взяв коробку, вошел в комнату. Тотчас вслед за мной появилась Нина. Я поймал ее взгляд на кровать и открытую балконную дверь. Опять внутри меня отвратной жабой шевельнулось подозрение. Захотелось заглянуть под кровать и выйти на балкон.

Я достал из коробки свадебное платье и протянул Нине.

- Не знаю, понравится тебе или нет. Мне очень понравилось.

Я не знаю, по каким признакам судьба подбирает в пару мужчину и женщину. Я был сражен Нининой улыбкой. Все остальное у нее тоже что надо: и грудь, и попка и ноги. Ну и лицо, конечно. Овальные   лазуритовые глаза контрастно смотрятся на фоне густых темных волос и вразлет бровей. Идеальной формы носик и тонко вычерченные губки  также запоминаются. У каждого есть свой идеал женщины. Мой идеал лишь на тридцатом году совпал с Ниной. Увидев ее впервые, я в ту же секунду подумал, что на этой девушке я бы женился.  Я все время ждал этого мгновенья. А когда она улыбнулась, я уже знал, что нашел свою судьбу. От улыбавшейся Нины невозможно оторвать взгляд, и кажется, все отдашь, чтобы  эта улыбка никогда не погасла. Не один я балдею от Нининой улыбки. Я не встречал мужчины, который не светлел лицом и не приосанивался, видя ее смеющейся.

И сейчас, развернув свадебное платье и примерив его на себя, Нина так мило мне улыбнулась, что  я, забыв все подозрения, подбежал к ней и понес к кровати.

Это была наша третья ночь.  Первые две были незадолго до моей командировки в  Германию две недели назад. В отличие от большинства современных девушек Нина оказалась невинной. Это я с тайной надеждой  заподозрил еще при нашей первой встрече. Однако, умудренный уже имевшимся кое-каким опытом, отбросил эту мысль,  как абсолютно нереальную,  да и был подготовлен  сексуальной пропагандой к тому, что это вовсе не обязательно, хотя, если быть честным,  я вовсе не жаждал, чтобы мою жену имели до меня вдоль и поперек.

А Нина даже целоваться не умела и вообще не была озабочена трахальным зудом. Это я сразу заметил. Вы бы видели, как она меня впервые поцеловала. До этого больше полгода целовал только я.  Ну и спросил ее обиженным тоном, почему  только я. Ты что, мол,    меня не любишь?  Она  посерьезнела, долго на меня смотрела и  велела закрыть глаза. Я закрыл,  приоткрыл рот и … почувствовал легкое прикосновение  ее губ к щеке.  Я даже подумал, что она пошутила. А,  открыв глаза и увидев ее  взгляд,  понял, что этот шаг был для нее  очень важен.  В этот момент  я  был уверен, что до меня она никого   даже так не целовала, потому что никого еще не любила. А меня полюбила и   призналась  в этом. 

Короче, на следующее свидание после того поцелуя   я сделал ей предложение, но тоже своеобразно. Узнав, что через три месяца  ей исполнится восемнадцать, что, кстати,  оказалось  для меня полной неожиданностью, так как я был уверен, что она старше,  я ей сказал, что свадьба у нас будет в первую субботу после ее дня рождения.  Она ничего не ответила.  Было это в июне. А в июле  я поинтересовался, когда у нее  отпуск, намереваясь  провести его вместе.  Она сказала, что возьмет его с двадцатого сентября. Я удивился, почему в сентябре и именно с этой даты. Она сразу  поникла и тихо спросила: «Ты забыл, что у нас в субботу восемнадцатого сентября?» Вот тут я ей и сказал, что слетаю в  Германию  и заберу ее к себе. Она притихла и  как-то по-особенному прижалась ко мне. Как к  родному.  Я воспринял это по-своему   и повел ее к ней  домой, где еще не был. Она поняла, зачем, и не противилась. Но и не проявляла никакой активности, полностью доверившись мне. Я ее уложил на кровать и раздел. Обзовите меня, как и кем хотите, но  вначале я оглядел ее придирчиво, как дорогой товар, а тут речь шла о будущей жене, дороже чего не придумаешь. Все меня в ней  удовлетворило, имея в виду в первую очередь грудь и курчавый бугорок  внизу живота, то, что я еще не видел.  Не знаю, откуда это у меня, но мне больше нравится, когда волосы внизу  темные. Про грудь я не говорю,   тут разных мнений от мужиков  я не слышал, -  чем она больше, тем  лучше, недаром женщины чего только ни придумывают, чтобы ее  увеличить  даже, если она в норме. У Нины она была как раз то, что  мне нравилось:  чуть  больше нормы и крохотный сосок.  А еще я не люблю тощих и длинных красавиц,  которых  со спины   не отличишь от парней -  плечи шире зада. Даже  ущипнуть не за что. Костей у меня самого много. Не то, что у лежавшей передо мной Нины, от прелестей которой я не мог оторвать взгляда.     

 

Но тогда я привел ее не для того, чтобы только любоваться ею. Для начала я ...  Но тут вот какое дело. Я отношусь к тем, кто не любит распространяться перед  другими  на эту тему, тем более с девушкой, которую выбрал  в жены.   Я считаю это сугубо моим  личным делом. А то есть у нас в департаменте один такой любитель. Умом не блещет, но на женский взгляд  жуть какой   обаятельный и привлекательный. К тому же с каждой из них   он ведет себя, как с самой красивой и желанной.   Не мудрено, что мало какая в департаменте устояла перед ним, не подозревая, что уже на следующее утро все мы  знали, как она    вела себя    при этом.   На каждую после этого  мы невольно смотрели  с учетом его красочных описаний: эта любит сверху, та – снизу, эта кричит, та сопит, эта берет, та – ни в какую, но откусить может. А про одну пожилую одинокую и скромную работницу, с которой мне часто приходилось  сталкиваться по делам и которую  я  очень уважал,  он сказал, что она брыкается, как лошадь. Вы не поверите, но  после этого  я стал   шарахаться  от нее.  Ну и кому это нужно?  А  он -  подонок,    таких душить надо. 

Поэтому смаковать  свою первую ночь с Ниной  я не буду, скажу лишь, что она дрожала, была скована и пассивна.  Никакого впечатления от нее как от женщины я не испытал, хотя был наверху блаженства от самого факта обладания   ею, к тому же первым. Кстати, частично и  это было  причиной моего неудовлетворения, возможно, и  её тоже.  Всякий раз, когда я входил и выходил из неё, она вся сжималась, и ее прелестное личико искажала гримаска боли.  А  мне было не очень приятно  ощущать  при этом  довольно болезненное подобие  упругого  кольца. Недаром же в древности роль первопроходцев  в  таких случаях владельцы гаремов   поручали маврам.

Но  я не падишах какой, а Нина была моей будущей женой, и я был доволен, что сделал это  сам. Упругое кольцо  смягчилось   быстро, зато  нежно обволакивающую и  ласкающую тысячью крохотных язычков  узость  за ним  я  запомнил навсегда. 

 

Но на этот раз Нина была великолепна. Она помогала  мне с такой страстью, словно хотела, чтобы я весь утонул в ней.  И была неистощима, требуя еще и еще. Хотя женщины,  которые у меня были  до нее, всегда оставались мною довольны,  в эту ночь я заснул, сильно сомневаясь, что удовлетворил её.

Проснулся я оттого, что кто-то  смотрел на меня.  Я открыл глаза и никого не увидел в  полутьме.  Но чувство, что кто-то стоит рядом и сверлит меня взглядом, было настолько сильным, что я резко поднялся.

-   Что случилось? - услышал я Нинин голос.

-   Показалось, что в комнате кто-то есть.

- О, нет, - испугалась она. – Только не это. Закрой, пожалуйста, плотнее балконную дверь

Я встал и вышел на балкон.  Светало. Над землей серым одеялом расстилался туман, сквозь который едва просвечивался свет от фонарей на столбах. Вдруг один из фонарей ярко вспыхнул и вместе со столбом, который почему-то светился весь, стал подниматься вверх и, пока я соображал, что бы это означало, он быстро превратился в светящуюся точку и исчез.

Я вернулся к Нине.

Мистика какая-то. Кажется, я видел НЛО,  - сказал я, залезая под простыню.

Она что-то сказала. Я не понял, спросил:

-   Ты что-то сказала?

-   Нет, нет, ничего, я так.

Я стал переворачивать  ее на спину. Неожиданно она оказала  сопротивление.

-   Не надо, Глеб, я не хочу.

Как я ни пытался, у меня ничего не вышло, она действительно не  хотела меня.

Я ничего не мог понять и не только это ее нехотение. Между прежней и сегодняшней  ночной Ниной была большая разница.  Я уехал от нее расстроенный и  в недоумении.

 День пролетел, как минута – слишком много дел накопилось за время моего отсутствии.  Я освободился поздно,  и машина сама повезла меня к Нине.

                

 Было около одиннадцати вечера, когда я подъехал к старому двухэтажному деревянному домику, одиноко стоявшему в лесу в двух  километрах снаружи от кольцевой дороги. До социалистической революции  в доме жили псари, обслуживавшие охотничьих собак какого-то графа. При советской власти собак заменили на свиней, а псарей – на работников свинофермы. После буржуазно-демократической революции  свиней повырезали заодно с попытавшимися их защитить  работниками, и дом захватили беженцы из других республик, среди которых  были родители  Нины, жившие до этого в  Крыму.  Но и они здесь  недолго прожили. Новая  Россия, куда они прибежали, как к родной матери, встретила их  вовсе не как мать.  Она не только не приютила и не пригрела их, а даже не дала им свое гражданство, без которого они не могли устроиться на работу и наладить жизнь.  Три года они бомжевали, пока не купили фальшивые паспорта,  что позволило им осесть в этом  заброшенном доме.  А вскоре повезло и отцу.  Он  устроился дальнобойщиком,  но  через полгода на их фуру  напали бандиты.  Отец  с напарником  оказал им сопротивление,  и их убили. Мать так сильно   любила  мужа, что у нее не выдержало сердце,  когда   забивали  крышку гроба.  Её похоронили рядом с ним.  Я видел  их  квадратную могилу с  деревянным крестом, сделанным  соседом по дому.  Он же и  прикармливал  оставшуюся абсолютно одну  пятнадцатилетнюю Нину, пока она не устроилась в «Макдональдс» разносчицей. Но что  больше всего меня поразило, так это то, что она закончила школу с отличием, как я. Но у меня было другое дело: еще была жива советская власть,  и я был окружен родительской заботой.   

Кроме одинокой Нины и упомянутой  мной соседки   из Прибалтики, откуда ее выжили  после убийства мужа, выступавшего против отделения  от Советского Союза,  в доме на первом жил тот самый сердобольный сосед Николай Иванович с многодетной семьей. Они приехали  из Казахстана. 

Никаких удобств,  за исключением света,   в доме не было, и я был намерен, не дожидаясь свадьбы, забрать Нину к себе уже сегодня, тем более что все ее вещи свободно могли уместиться  в багажнике. Со своей  тетей, в квартире  которой я жил и был прописан, я договорился еще до командировки. Она не только  не возражала, но очень   обрадовалась.  Своих детей у нее не было, и она сразу заговорила о внуках.
      Но после  вчерашнего  поведения Нины  я засомневался, что она согласится переехать к нам.   

                 

Наша встреча оказалась более чем странной и окончательно убедила меня в том, что в Нине произошли неприятные и непонятные для меня перемены.

Не скажу, что она не обрадовалась мне, но для поцелуя подставила не губы, а щеку, и не разрешила обнять себя.  К свадебным делам не проявила ни малейшего интереса, словно речь шла не об  ее собственной свадьбе, и отказалась наотрез переезжать ко мне. 

Я был в отчаянии.

-  Ты можешь объяснить, что произошло?  Если ты раздумала выходить за меня  замуж, то скажи об этом прямо. Я мужик,  выжил  в Чечне, переживу   и это.

Она упорно молчала. В свете экрана телевизора ее лицо было бледным и неподвижным, как маска. И застывшие мертвые побелевшие глаза.

Так плохо, как сейчас, мне еще не было. В голове было пусто, как будто кто выкачал оттуда мозги мощным насосом. Во рту было сухо, и я постоянно облизывал сухим языком губы.

Я встал со стула и присел на корточки перед Ниной. Взял ее за руки, приложил к своим щекам и, глядя на нее снизу, спросил голосом, который не узнал:

-   Ты меня больше не любишь?

Её  глаза наполнились слезами. Её пальцы шевельнулись и опять замерли.

-  У тебя появился другой?

Пальцы вздрогнули и впились ногтями мне в щеку.

-  Я прошу тебя, - прошептала она, -  не надо об этом. Тебе лучше уйти.

-   Кто он?

Она взглянула на меня и вдруг усмехнулась.  Не улыбнулась, а усмехнулась,  словно сравнила меня с ним, и сравнение  было не в мою пользу.

Я резко поднялся.

-   Я ухожу,  и знай, навсегда. 

Она молчала. Я ушел, хлопнув с силой дверью.

 

На улице я присел  на скамейку перед домом и закурил. Легко сказать, ухожу, другое дело – это сделать, чтобы никогда больше не увидеть  улыбку, от которой  без ума. Я надеялся, что Нина выбежит за мной следом и позовет меня.

Но время шло, Нина не появлялась, и я понуро направился к машине. Мотор заурчал, я медленно тронулся  с места. И вдруг упала тишина,  машина, проехав еще метра два  без фар,  остановилась. Напрасно я поворачивал ключ зажигания – ничего не включалось. Я вылез из машины и начал проверять соединения под капотом.

-   Не работает?

Я выпрямился и поздоровался с подошедшим  Николаем Ивановичем.

-  Нормально завелась,  и вдруг отключилось зажигание,  -  пожаловался я. - Аккумулятор новый, соединения в порядке. Ничего не понимаю.

Николай Иванович взглянул на часы.

- Без пяти двенадцать. Все ясно. Еще минут десять и спокойно поедешь дальше.

Я удивленно смотрел на него. Он рассказал загадочную историю.

-  На прошлой неделе я работал во вторую смену. К дому я обычно  подъезжаю около  двенадцати на своей колымаге. Первый раз – это было в этот  вторник -  машина остановилась в метрах  ста отсюда. Ни с того, ни с чего. Вырубилось вдруг, как у тебя, зажигание. Ты знаешь, я сам собрал машину и знаю ее лучше своих пальцев. Проверил я, как и ты, все соединения, клеммы, все, как положено в таких случаях. Промучился минут десять и, когда уже не знал, что и подумать, машина завелась.  И так все три  дня. Хоть стой,  хоть падай. Сколько ты уже здесь возишься?

-   Тоже минут десять.

-   Давай пробуй.

Я сел в машину, двигатель заработал с полуоборота.

-  Езжай и ни о чем не думай, - сказал Николай Иванович. – Будешь много думать об этом – умом тронешься. Не шибко до кольцевой гони. Вдруг опять вырубится,  и угодишь в дерево.

Не выключая двигателя,  я вылез из машины, спросил:

- Вы что об этом сами думаете?  Должно же быть объяснение.

Николай Иванович почесал затылок.

-  Место здесь одиночное,  дикое, сам видишь.   Недаром, кроме нашего дома, больше нет никаких поселений. В старину, поговаривают, здесь и черти водились и домовые. А сейчас эти, как их, летающие тарелки объявились. Я сам не раз их видел, правда, они больше на сигару похожи. Стоят, как столб.

Я рассказал про улетевший столб, который видел с балкона.

-  Во-во, - обрадовался Николай Иванович, - наверху вроде большого фонаря, а тело длинное и светится.  Всё правда. Место ему, видать, наше подошло. Но хорошо, что от него большого вреда нам нет. А то, что наши машины глохнут, это не страшно.

Когда мы прощались, он сказал:

- После свадьбы сразу увози Нинку отсюда, от греха подальше. А лучше раньше. 

-  Я хотел ее сегодня забрать. Она отказалась.

- Отказалась?  -  Николай Иванович вынул окурок из мундштука. -  Это у девок бывает. Может, обиделась на что.

-  Не обижал я ее.   Из командировки привез  ей свадебное платье. Она стала какая-то странная.  А сегодня про свадьбу даже говорить не захотела. К ней без меня никто не приходил?

-   Никто. Мы бы видели. Насчет этого она чистая.  Плохого о ней не думай. Мало ли что случилось.   Может, на роботе неприятности. А ты ее все-таки увези отсюда.              

Я не знал, что ответить.  Тоска опять сжала сердце. И не отпускала  весь день.  А ночью стало совсем муторно. Я вспоминал Нинину улыбку, а больше наши  так разительно  несхожие ночи: ее трепетность и неопытность  в первые две и подозрительную ненасытность в последнюю.

                

Страшный сон приснился мне. Будто с двумя хорошо знакомыми финнами был я в гостях у давно умершего деда в деревне. Дед суетился, называл меня чадунюшкой  и начал варить самогон. Финны ему помогали и облизывались от предвкушения напиться, как мы делали не раз. Говорят, русские много пьют.  Но финны, я скажу, пью до усёру.                            

Когда в трубке появились первые капли,  и по хате распространился пьянящий запах,  дед попросил меня проверить крепость самогона. Я поднес зажигалку к трубке,  нажал на рычажок, – и раздался взрыв. Мы взлетели в воздух. У деда были порваны штаны и рубаха, он плавно размахивал белыми восковыми руками, словно плыл брассом.  Костюм  Кетола не пострадал, он был в бабочке и кувыркался, как в невесомости. Похьявирта, напротив, был совершенно голый, лишь голова в скафандре, и гонялся за Кетолой. У меня была оторвана нога, она зудела, и я с трудом поспевал за всей компанией. Мы приземлились в шведском поезде секса.  На сцене совокуплялась пара. Дед отворачивался, хлопал себя по голым коленкам и говорил: «Срам какой. До чего докатились.  А девка-то, девка-то. Вроде наша, а с кем совокупляется на людях. С негром, нехристем, прости господи». Негр скалил по - лошадиному зубы  и работал, как плунжерный насос, сзади стоявшей на коленях  девушки.  Она извивалась всем телом, налезая на его блестящий антрацитовый член. Когда она откинула  рукой спадавшие на лицо    волосы,   я с ужасом узнал в ней Нину.

-   Не-ет! – заорал я страшным голосом и проснулся.

Сон оказал на меня отрезвляющее воздействие. Такая Нина недостойна моих переживаний, сказал я себе твердо.  Я выброшу ее из своей головы, чего бы мне это ни стоило.

Это мне удалось. На работе некогда было думать о Нине, а вечером я  поехал  к тете в дом отдыха по путевке собеса.   Вернувшись домой,  я обнаружил в двери записку: «Глеб, милый, спаси меня! Я люблю тебя».

Я гнал, как сумасшедший, и молил бога, чтобы не встретились гаишники. Для меня почему-то  было очень важным поспеть к Нине до полуночи.  Я влетел в подъезд без двадцати двенадцать. Нина ждала меня у двери. Через плечо у нее висела женская сумка, а у ног стоял маленький чемодан.

Она прильнула ко мне и заплакала. Я обнял ее за плечи и повел вниз. Мы сели в машину,  и я рванул с места. Ночь была темная, без единой звездочки. В голове была одна мысль: добраться до окружной дороги, не свалившись в кювет. Я напрягал глаза, вглядываясь  в извилистую, в рытвинах и ухабах, дорогу, петлявшую между деревьев.

Мотор заглох,  и фары потухли разом метрах в семидесяти от окружной дороги.

-   Бежим! – крикнул я Нине.

Она держалась за голову.

-  Опять..начинается..как знала, - заговорила она. - Свяжи меня  покрепче и уноси отсюда.  Не обращай внимания, если я буду вырываться.

Я выскочил из машины, достал из багажника  веревку и метнулся  к Нине. Она шла мне навстречу, протягивая руки.  Едва я их связал, как она спокойно сказала:

-   Не надо, я передумала.  Развяжи меня.

Я на секунду замешкался, а затем  другим концом обмотал ей ноги у туфлей.  Не обращая внимания на ее протесты и сопротивление, я взвалил ее на спину и побежал к окружной.

-   Стой! – раздался сзади меня голос.

Я словно споткнулся и едва не выронил вырывавшуюся Нину. Подхватив ее поудобнее, я обернулся, но никого не увидел. Как и не слышал приказавший мне стоять голос. Страх сковал меня с головы до ног. Я стиснул  зубы и продолжал идти вперед.

-   Я сказал, стой!  Отпусти ее!

Откуда исходил голос,  я знал, хотя он был беззвучный. И в то же время я его отчетливо слышал. Почувствовав опять страх,  я разозлился и огрызнулся:                

-   Хер  тебе.  -  Стиснув зубы, я  рванулся вперед   и…не сделал ни шага.

-   Не жалко отдать? – спросил голос, как мне показалось,  с насмешкой, в которой я уловил угрозу. -  Смотри.

Мои руки сами разжались, и я судорожно стал ощупывать пах.  Но радость оттого, что там все оказалось на месте, я не испытал, увидев, как Нина исчезла за спиной, откуда послышалось  новое приказание:

-    Стой на месте и не оборачивайся, пока мы не улетим.

Я стоял, как приклеенный, глядя беспомощно на толстый ствол дерева перед собой,  повторяя лихорадочно, как в бреду: «Пока мы не улетим» с нажимом на  «мы» и на «улетим».

-   Плевать я на тебя, козел,  хотел, - крикнул я, безуспешно пытаясь  обернуться. 

Мне показалось, что я услышал:

-    Если доплюнешь. А просто  козла я тебе прощаю.

Через какое-то время, показавшееся мне вечностью, я смог оторвать от земли ноги и поплелся к машине.  Не доходя до нее, я увидел со стороны Нининого дома поднявшийся в небо  знакомый мне светящийся столб. У меня хватило сил лишь заскрежетать зубами и выругаться.  Столб давно исчез, а я все еще стоял, сжимая в бессилье кулаки.  

Подъехав к Нининому дому, я глянул на ее окно. Света в нем не было. На всякий случай я поднялся на второй этаж и позвонил.  Потом спустился вниз и постучал в дверь Николая Ивановича.

Мы присели с ним на скамейку, закурили. Я рассказал о происшедшем.

-  Я тебя предупреждал, - сказал Николай Иванович. – Забрал бы ее давно отсюда и ничего этого не случилось бы.

-    Я пытался,  –  повторил я уныло. – Она не хотела.

-  Ясное дело, он ее околдовал. Одно меня утешает. Я слышал по телевизору, что оттуда возвращаются  живы - здравы.  Будем и мы надеяться. - Николай Иванович  повернулся ко мне. – А может, она уже дома, а?  Пойдем-ка  проверим.  Я  сейчас принесу инструмент.

Вернулся он с гвоздодером и топором.  Дверь поддалась сразу.

Оглядывая  пустую комнату, я чуть не заплакал.

-  Надо бы сегодня заявить в милицию, - сказал Николай Иванович. - Для порядка. Она же на земле жила. Ты сделаешь или я?

-  Чтобы объявили во вселенный розыск? – усмехнулся я  горько.  -   Уже завтра тут будет орава из репортеров,  корреспондентов, журналистов. Вам это надо? Я бы подождал хотя бы положенные в таких случаях три дня.  Может, еще вернется или что  прояснится.

-  Хорошо бы он вернулся с  Нинкой, а то, не дай бог, прилетит  за другой. А моей Катьке скоро четырнадцать, может и на нее глаз положить. Уехать бы отсюда, а куда и на что?

-    Вы тоже российское гражданство так и не получили?  Так и живете  по  поддельным паспортам?

-   Так и живем. А никто нами  и не интересуется. Кому мы нужны? Дом ни за кем не числится, а счета  присылают.

Я оставил Николаю Ивановичу номера своих телефонов и поехал домой.

                

Припарковав машину у подъезда и запирая ее, я увидел на полу Нинину сумку. Ее и  чемодан  с заднего сиденья  я забрал с собой. В чемодане  оказалось свадебное платье, семейный фотоальбом и три моих письма.  Я  просмотрел фотографии. На них была вся короткая жизнь Нининых родителей. Они  воспитывались в детском доме, где и познакомились. Будучи одногодками, они учились в одном классе, поэтому некоторые фотографии были в двух экземплярах. На групповых фотографиях  лишь в первом классе они стояли порознь, а на всех остальных  -  вместе. В десятом классе мать была похожа на Нину. Больше всего фотографий было в их студенческие годы, в том числе тоже двойных, так как поступили они в один педагогический институт. И распределились в одну и ту же школу в Крыму, где у них родилась Нина. После этого в альбоме были одни ее фотографии, оборвавшиеся в девяносто первом году, когда развалили Советский Союз.  Дальше шли пустые листы с вырезами под фотографии, которых уже, видно,  не будет.

Тяжко вздохнув, я открыл сумку.  Помимо косметики, кошелька  и ключей, в ней оказалась  голубая школьная тетрадь с таблицей умножения на обороте.  Тетрадь была исписана   округлым Нининым почерком. Кое-где отдельные слова были зачеркнуты и заменены на другие.

Вот эти записи.

«У меня мало времени. Возможно, его нет совсем. Но я попытаюсь рассказать обо всем подробно. Я думаю, мой рассказ может  вызвать интерес у астрономов, а может, и у наших политиков.

Но прежде я хотела бы сказать, что очень люблю Глеба,  и совсем  не виновата в том, что со мной происходит  помимо моей воли. Прости меня, дорогой, если сможешь.

Вечером, – это было в конце июля, - спустя неделю после отъезда  Глеба в командировку, я не находила себе места. Последнее время мы виделись почти ежедневно, и я уже не мыслила свою жизнь без него.

Я легла спать около одиннадцати и долго не могла уснуть, все вспоминала наши встречи и три ночи. Я чувствовала себя виноватой перед Глебом. Я видела, что он недоволен мной как женщиной, потому что очень уж я походила на бревно.  Наверное, я холодная от природы, во всяком случае, секс меня никогда не интересовал. До Глеба я  даже ни с кем не целовалась и не любила это. Мне противно, когда кто-то совал свой слюнявый язык в мой рот.  Меня абсолютно не трогали ребячьи уловки. Володьке Маркину, перепортившему половину девчонок нашего класса, я чуть не оторвала член, который он уверенно сунул мне в руку на новогодней вечеринке.  Это у него такой способ завоевания девчонок, действовавший, кстати, нередко безотказно.  Я ему там что-то повредила. Он даже в больнице лежал, после чего в нашей школе  уже не появился – перешел в другую.

Лишь с Глебом я стала просыпаться. Я полюбила его с первого взгляда и могла отдаться ему раньше, если бы он захотел. Наверное, он ждал, когда я дозрею. Ждать ему пришлось долго, пока я не стала испытывать в себе перемены.   Меня начали волновать его ласки, поцелуи, я хотела слушать,  что он любит меня.  А когда это произошло, я старалась, как могла.  И все равно он остался недоволен.

А в ту ночь, когда я осталась одна, проводив Глеба в командировку, на  меня что-то нашло. У меня даже закружилась голова, так я  хотела, чтобы он был со мной. Я словно наяву представила, как он вошел в комнату и подошел ко мне.  Он сдвинул одеяло и начал снимать с меня ночную рубашку.  Движениями тела я  помогала ему.  Он еще не касался и не ласкал меня, а я уже вся трепетала от страсти, до сих пор мне неведомой. Когда же он коснулся моей груди и начал целовать тело,  я испытала такое наслаждение, которое  не могу   выразить словами.  Когда он вошел в меня, правда, мне по-прежнему было немного больно,  но  это была похожая на обласканную дыханием боль, и я забыла все на свете: кто я, где я. Я хотела только одного: чтобы это никогда не кончалось.  В какой-то момент я потеряла сознание, а когда очнулась, долго не могла понять, было это наяву или во сне.

Весь день я находилась под впечатлением ночи. Ходила, как в тумане, все валилось у меня из рук. Ловила себя на мысли, что блаженно улыбаюсь.   Начальница понимающе улыбалась и отпустила меня раньше домой.  Я села не в тот автобус.

Вечером я рано легла спать с надеждой, что это повторится.

Он пришел, когда от отчаяния его дождаться, у меня опять закружилась голова. Он сел на кровать и положил руку не плечо.  Я задрожала и, словно лизнув языком, провела пальцем по его руке. Кожа у него была гладкая, как атлас.

В эту ночь он был совсем другой.  Я даже не могу вспомнить, что у нас было. Единственное, что осталось, это что-то воздушное, словно я все время парила в воздухе. Про наслаждение  я  уж  не говорю: оно было божественным. 

На работу я опоздала на час. Начальница сказала мне, что я могла не приезжать, и отпустила меня на   три дня.  Вернувшись домой, я легла и стала ждать его прихода.

На этот раз он был настоящим секс - мужчиной.  Он вывернул меня наизнанку. Всю ночь я кричала от  боли, которой хотелось еще больше и больше. 

Днем я валялась пластом  и зализывала раны.  И опять ожидала ночь.

Он пришел, как всегда,  в полночь, присел не кровать и сказал:

-   Я люблю тебя.

-   И я тебя,  Глеб.

-   Я не Глеб. Я с другой планеты. 

Сначала до меня  дошло, что у него  нет  голоса, иными словами, он говорил без звука.  Как телепат. А когда дошел смысл сказанного, я страшно испугалась. Но не его, а оттого, что изменила Глебу. Господи, что же теперь со мной  будет? У нас же скоро свадьба.  Что я ему скажу?

Почувствовав прикосновение к плечу  холодной руки,  я  резко скинула ее  и сказала сердито:

-   Я люблю Глеба.

Я решительно взглянула на него.  В комнате было темно, но не настолько, чтобы ничего не видеть.  Я отчетливо различала очертания стен, мебели, но его не увидела. Я протянула руку в то место, где он должен был сидеть,   и коснулась его холодного и гладкого, как мрамор,   локтя.

-   Человек - невидимка,  - проговорила я неожиданно для себя нежно. 

-  Это всего лишь для удобства пребывания здесь и безопасности. Мы тоже уязвимы.

-    Вы похожи на людей?

-   Теперь можно сказать, да. 

-   Теперь? А раньше,   какими  вы  были?

-   О, - засмеялся он. -  Смешно говорить. Три глаза, три  уха,   встроенный  в рот нос.  Несуразно короткие руки и длинные ноги.  Мы не ходили, а прыгали, как одно из ваших животных.

-   Кенгуру. А сейчас,  сколько у вас глаз, ушей, какие руки, как ходите?

-  Сейчас мы такие, как вы.  Долгое изучение нашими предками  всех известных  обитателей разных планет показало, что наиболее совершенной  внешней формой  интеллектуального существа является человек.  Мы взяли его за основу при формировании нашего внешнего вида. Для этого с Земли  были привезены несколько сот  лучших особей  разных национальностей,   и путем скрещивания, клонирования и всех последних достижений  в генетике и в деторождении мы добились полного изменения нашего внешнего вида, доведя его  до совершенства.  У нас нет ни уродов,   ни умственно отсталых, как у вас.  

-  Хоть бы одним глазком взглянуть на такое  чудо, - вырвалось у меня полушутя.

Он не ответил. И вдруг я почувствовала  у себя в руке маленький плоский предмет, похожий на пятак.

Я поднесла пятак к глазу и на  мгновенье, как при вспышке молнии,  увидела его, сидевшего в полуоборот ко мне на кровати у моих ног.

Он действительно был красив. Я бы даже сказала, сказочно или божественно. У него были  большие золотистые глаза, которые затмили все:  нос, рот, уши. Волосы я не запомнила, возможно,  он был лысый или в шапочке нейтрального цвета. Да, я забыла, на нем был  оранжевый костюм, туго облегавший  атлетически сложенную фигуру с широкими плечами и узкой, не толще моей, талией.  Мне он показался маленького роста, намного ниже нашего мужского среднего.   Даже   ниже меня.

То, что я видела,  меня слегка успокоило, как-никак он не  был чудовищем или монстром.

-   Ты первая из землян, увидевшая нас, - сказал он. – С тобой я преступил все запреты.

-    Почему?

-    Потому что я полюбил тебя. 

Вот тут меня охватил страх. Я поняла, что пропала.

-  Я люблю Глеба, - повторила я обреченно.  –  У нас скоро свадьба.

-   Я знаю.

-   То, что вы со мной делаете, это насилие.  Я слышала, что пришельцы из космоса цивилизованнее и гуманнее нас. 

-  Да, это так. Но с нами не так все просто. Мы принуждены  к этому.

Я вопросительно подняла брови.

-   Хорошо, я расскажу тебе, хотя  это нам не рекомендовано. Но раз уж ты выбрана мной, ты должна знать. Все равно узнаешь. Наша планета Аморит, о существовании которой вы не имеете представления,  намного старше и меньше  Земли. Она даже меньше вашей луны. Эволюция развития адаптировала нас к условиям, существующим на других планетах. Это дало нам возможность  перенять лучшее, что, на наш взгляд,  было достигнуто другими разумными существами. В результате мы построили общество, которое смело можно было бы назвать идеальным. У нас оно называется обществом  всеобщего удовольствия.  Аморитяне имеют все, что пожелают.  Даже срок жизни нам удалось продлить в несколько раз. Но тут неожиданно сработал закон противоположности, а скорее, подлости. Высокий уровень технического прогресса, полное удовлетворение  всех жизненных потребностей привели к тому, что  аморитяне  начали быстро  деградировать. Сейчас у нас активно работают с пользой для общества  лишь десять процентов. Остальные, не считая пенсионеров и детей,  бесятся с жиру  и занимаются ….   –  Он  назвал неприличное  слово, написать которое я не могу.  Увидев на моем лице  возмущение и удивление, он сказал извиняющимся тоном. – Ах, да, я совсем забыл, что у вас это мат. Но я, честно,  не знаю, как назвать то, чем занимается наша элита.  Слова заниматься любовью и  даже секс  тут явно   не подходят.  Про любовь у нас давно забыли.  Вместо «я люблю тебя» у нас говорят «я хочу тебя …». – Он опять  ругнулся. –  Фу ты, извини, пожалуйста. У нас все, что связано с этим делом, не считается матом. А так как другого мата у нас нет, то он  официально разрешен.  Но это и хорошо, нет  лицемерия.    У вас же происходит почти то же самое, поэтому очень      попахивает   лицемерием, хотя суть одна. У нас тоже  чересчур  интеллигентные  аморитяне      вместо этого слова употребляют совокупление или   случку, имея в виду собачью, что является для аморитян большим оскорблением.

Я сердито перебила его:

-  Значит, вы это имели в виду то, что произнесли,  когда говорили, что полюбили меня?

Он возразил с горячностью:

-  Нет, я даже в мыслях не имел это, когда произносил  слова. Они сами у меня выскочили.   Я действительно тебя полюбил.

-   Оставим это. Рассказывайте  дальше.

-   Так вот, занимаясь этим делом, наша элита  весь  свой  ум  тратит на придумывание  новых  все более изощренных способов и вариантов  удовлетворения своей похоти. Женщины в своем стремлении быть привлекательными и похожими на известных кинозвезд  добились лишь того, что теперь их невозможно отличить одну от другой.  У всех идеальные фигуры, шаровидные груди и зады, в пол-лица  всех цветов радуги глаза. А мужчины отращивают или увеличивают… -  он  замялся, подыскивая слово, -  пусть будет член.   – Это слово   у нас  также не в ходу.  Такого, как ваше на три буквы, у нас, к сожалению,   нет, и  мы употребляем,  кто во что горазд, чаще всего слово, близкое к  вашей   елде.

-  Разве у нас есть такое? – удивилась я. -  Я никогда не слышала.

Он засмеялся.

- Значит, у тебя были только культурные парни, не озабоченные  е..  э...   случкой. А у наших  парней  на уме только она  и,  как поскорее  удлинить свой член  до полметра.

-   Какой же у них рост?  - не смогла я сдержать удивление. - Метров пять?

-  Рост у нас  ограничен законом. У мужчин он, по вашим меркам, даже  чуть меньше метра  пятидесяти. 

Я представила коротышку с таким членом.   Урод какой-то.

-   У тебя он тоже такой?

-    Рост?

-    Рост я видела. -  Я смутилась, не зная,  как  сказать.

Он улыбнулся.                

-    Нет, у меня  он нормальный.

Вспомнив, как он доставал почти до горла, я засомневалась в искренности его слов.  Он словно прочитал мои мысли. 

 -  То, что тебе показалось,  это один из используемых нами способов  доставлять вам  как можно больше удовольствия. Мы можем менять форму  …э…  члена, приспосабливая его к вашему размеру. У тебя он очень маленький, поэтому мне тебе легко было доставить удовольствие. Тебе ведь понравилось?  Не красней. Знаю, что понравилось, и ты увязала это с длиной  моего члена.  Вот и аморитянки   тоже уверены, что чем он будет длиннее, тем они получат больше удовольствия.  Мужики,  зная это,   стараются  перещеголять друг друга, тем более что проблем с деньгами на увеличение члена  у них нет.   А те, кто этому не следует, считается   не модным.    

  -    Почему вы не отрастили? Нет денег?

  -   Не в них дело.  Я также принадлежу к  элите. Но она не вся одинаковая. Я отношусь к той ее части, которая еще не до конца деградировала и задумывается о смысле жизни.  Но с каждым годом нас  становится все меньше и меньше, потому что в результате удлинения  срока жизни основную массу населения  составляют старики и  старухи, а ограниченность годного для жизни пространства  на Аморите вынудила нас снизить рождаемость до предела. В результате возник антагонизм между нами, молодыми,  и стариками, тем более что между нами уже практически  нет  родственных связей из-за распада семьи.

-   У вас нет семей? -  спросила я,  стараясь запомнить каждое слово. Я интуитивно  полагала,  что рассказываемое им  для кого-нибудь может оказаться  интересным.  

-   К распаду семьи привел этот самый разгул свободной любви. 

-    Это,  когда муж и жена открыто изменяют друг другу?

-  То, а чем ты говоришь, безобидное начало. Разгул свободной любви, а точнее разврата,  начинается, когда исчезает само понятие  необходимости супружества. Все затмевает животная страсть: я хочу тебя. А чтобы и ты захотел или захотела меня, я должен или должна показать свои мужские достоинства и женские прелести. Отсюда мода на одежду, основным назначением которой  является то, что она ничего не прикрывает, а лишь выпячивает эрогенные части тела. Где уж тут до детей, требующих время на беременность и воспитание, тем  более что все эти обязанности и заботы прилежно могут выполнять роботы.

   -    Но не рожают же роботы? – возразила я.

    -   Очень даже хорошо рожают. Даже имитируют родовые муки. У них внутри вмонтирована полная копия женского организма, в котором с успехом может развиваться зародыш. В обязанности так называемых родителей или участников осеменения входит не забыть придти  через девять месяцев на роды и подержать в руках  свое чадо.  А если кто забудет, что бывает чаще,   то не беда, на это есть роботы-няни.  Некоторые родители видят своих детей спустя несколько месяцев, а то и  лет после рождения. Затем и эта необременительная  родительская обязанность постепенно отпала.  Сейчас почти все наши дети рождаются роботами от анонимных родителей по демографическому плану.  А так как этих детопроизводителей подбирают из наиболее выдающихся ученых, писателей, художников, кинозвезд, то и дети по закону генетики  получились, надо сказать, толковыми.  Я тоже из этой плеяды.  Свою мать, я, правда, знаю и  даже виделся с ней в детстве, а про отца  лишь слышал, что он был или еще есть известный ученый.  От него мне перешло то,  что с детства я интересовался  мироустройством  и смыслом жизни.  Меня все больше стало не устраивать виденное вокруг.  Таких  недовольных существующим строем вокруг меня  набралось несколько сот аморитян.  Живем мы отдельно на небольшом острове. Наша мечта: начать новое поколение  аморитян,  у которых был бы естественный смысл жизни.  Мы хотим возродить целомудренную любовь и крепкие счастливые семьи  с кучей детей, как когда-то у нас уже было.  Сделать это  на Аморите,  переполненном стариками, как небо в ясную ночь, мы не в состоянии.  Но главное, нам не позволит  это сделать  праздная элита, которая правит Аморитом.  Мы долго искали место нашего нового поселения и совсем недавно обнаружили  маленькую,   меньше даже Аморита, уютную  планету с чудесной солнечной  атмосферой. 

 -   А здесь вы зачем?

 -  Видишь ли, среди нас, молодых, случайно или нет, не знаю, но больше представителей  мужского пола.  Девушек у нас меньше, к тому же они похожи друг на друга, как сестры-близнецы.  Конечно, мы их  с собой возьмем, но мы хотели бы вернуть облику наших детей  первоначальные многообразие и индивидуальность, как у вас, землян. Чтобы они не были все под одну гребенку, а были  высокие и низкорослые, тонкие и полные, блондины и брюнеты, бледные и смуглые, курносые и горбоносые, умные и в меру глуповатые, трудолюбивые и слегка ленивые. Но, конечно, у нас не будет уродов и дураков. Добиться такого многообразия  со своими девушками – близнецами мы не сможем или нам  потребуется на это несколько сот  лет.  Думали  мы, думали и  решили опять взять с собой девушек с Земли и только русских.    

Его последние слова меня убили окончательно. Мной овладела жуткая апатия, я поняла, что  это конец,  равносильный смерти. 

 -  И вы выбрали меня? – глухим голосом спросила я. От сухости  во рту  я  отчаянно делала  глотательные движения.  

 -    Да,  для  первого опыта.

 -    Много вас здесь?

 -    Пока я один. Я как бы разведчик.

- И я оказалась  подопытным кроликом из наших девушек.  Почему именно я?

Я слышала свой голос и удивлялась, что еще могла говорить и соображать. 

 -  Я понял смысл слов «подопытный кролик» и лгать не буду. В определенном смысле да, это так. Ты выбрана мной  как женский идеал землянок и твоя кандидатура согласована с Комитетом молодых.  На его мнение не повлияло  даже то, что за это время ты успела потерять  девственность.  От результатов моих встреч с тобой  зависит многое. 

  -    Ну и как, ваш опыт со мной удался?

  -   Сказать да,  значит,  ничего не сказать. Он превзошел все мои ожидания. Во-первых, я влюбился. У нас уже давно забыли, что это такое.  Во-вторых, близость с тобой не идет ни в какое сравнение  с близостью с нашими женщинами, для которых это дело  давно превратилось в еду, если не сказать, в обжорство.  Их женский половой орган, превратившийся в овощную терку от частых контактов, недаром его у нас называют лоханкой,  не способен доставить нам и сотой доли удовольствия, которое мы будем получать от вас. Я не поэт,  могу лишь сказать, что наслаждение, полученное  с тобой, не сравнимо ни с чем.

  -   Возьмите другую девушку, я вас умоляю. У нас много проституток, которые дадут вам наслаждения в тысячу раз больше, чем я.

  -   Все наши женщины – проститутки. Нам нужны такие, как ты, чистые, целомудренные.

  -     Но я люблю Глеба! - выкрикнула я в отчаянии.

  -     Я знаю, и это самая большая проблема для меня.

  -     Но вы ничего не сделаете ему плохого?

  -  Это исключено. В крайнем случае,  я заставлю его разлюбить тебя.

  -     Каким образом?

  -   При помощи  гипноза. Этим искусством мы владеем в совершенстве.

  -     Вы применили это искусство на мне?

  -     Да. У меня не было другого выбора.     

Я подождала, не добавит ли он что-либо, но он молчал.

- Это насилие, - твердо сказала я. – Нет, это преступление. Самое страшное из всех на земле:  заставлять человека делать что-либо помимо его воли, превращать его в послушного раба. Вы начали совершенствовать себя с преступления – выкрали наших людей.  Вы о них подумали?  У нас только фашизм был способен на это.  Ваш прогресс – бесчеловечный, не гуманный. Вы хуже фашистов, если покушаетесь даже на чувства.

Он молчал. Я уже подумала, не исчез  ли он. Однако на всякий случай,  продолжала говорить.

- Вы хотите очеловечить свое общество, наделить  аморитян нашими качествами и опять начинаете с преступления, выкрадывая наших девушек.  Вы можете внушить мне животную страсть, сделать меня сексуальной рабыней, но заставить меня любить вас вы не сможете. Я люблю и буду любить только Глеба.  

Я заплакала сначала беззвучно, затем,  не сдерживая себя.

-     Ты плачешь? – спросил он.

-     Прикажете мне радоваться? – огрызнулась я.

-     Перестань, а то мое сердце бьется не спокойно. У нас это не принято.

-   Мне наплевать на твое сердце! – закричала я. – Бьется оно у него  не спокойно!  Я буду рада, если оно вообще остановится или лопнет. Проваливай отсюда на свой развратный Аморит, будь он проклят и ты вместе с ним! Тебе нечего здесь делать! Фашист несчастный!

Я вскочила с кровати и швырнула в него подушку. У меня настолько сильно закружилась голова, что я буквально упала на кровать.  Мне стало жаль аморитянина, на кого я так грубо накричала.  Я придвинулась к нему и положила голову на   плечо.  Он обнял меня и начал гладить волосы, как это делала  моя мама.  Я почувствовала, что засыпаю. 

Проснулась я с мыслью о нем: прилетит ли сегодня?  Я буду ждать его и сегодня и завтра и всю жизнь.

Он появился, как обычно в полночь и был молчалив.  Просто сидел рядом и, вероятно, смотрел на меня, ведь он видел в темноте. А я ждала, когда он коснется меня.

-      Как тебя зовут? – спросила я.

-      Язо.

-      Язо – повторила я. – Красивое имя.  А меня Нина.

-      Я знаю.

И  в этот момент позвонил в дверь Глеб.  Я заметалась, не зная, что делать. Язо молчал.  Подбежав к двери и увидев в глазок Глеба, я испуганно прошептала:

-     Это Глеб.                          

Язо продолжал молчать.  Черт бы его побрал, разозлилась я.  Мои мысли читает, а о чем сам думает, попробуй  угадать.                     

-      Ты что, не слышишь?  Уходи.               

Я подбежала к той части кровати, на которой должен был сидеть  Язо, чтобы прогнать его, но мои руки встретили  пустоту.  Слава богу, обрадовалась я, ушел. Но я услышала:                                 

-     Я здесь и останусь. Уйдет он. Я не хочу, чтобы ты была с ним.

-    Кто  ты такой, чтобы это хотеть? - зашипела я.  –  Глеб - мой  жених, и я соскучилась по нему.  Я хочу быть с ним, а не с тобой.  Это ты здесь никто. Ворвался, как бандит, и еще командуешь. Запомни, у тебя ничего со мной не выйдет. Я лучше умру, а с тобой не полечу.  Уходи сейчас же!  И не вздумай что-либо сделать Глебу.  

-   Хорошо, я уйду, - сказал Язо, как мне показалось, сердито. – А ты оставайся с ним, если так хочешь. Я предоставлю тебе такую возможность, чего бы это мне ни стоило. Но запомни, у вас уже ничего не получится, потому что ты теперь не та, какой была до его отъезда. Отныне ты  женщина, испытавшая любовь аморитянина, и  будешь находиться во власти желания   до конца дней своих. Но ни один землянин не сможет удовлетворить тебя. Не сможет сделать это и твой жених.  Ты сейчас убедишься в этом.  Уже сегодня ты будешь ожидать моего возвращения, но вернусь я или нет, я не знаю. Я прилетел за тобой. Ты сорвала наши планы. Мне трудно будет убедить Комитет  не отклонять  твою кандидатуру. 

-   Язо, родненький, - упала я на колени. – Я тебя умоляю,  не убеждай никого.

Не прилетай за мной.  Я не хочу.  Слышишь, он опять звонит? Уходи, бога ради. Уходи, я тебя  прошу.

-    Прощай.

Чтобы доказать, что  ушел, Язо скрипнул балконной дверью, а я побежала ко входной и открыла ее.

Многое из дальнейшего Глебу известно. Я так старалась, чтобы ему было хорошо.  Я видела, как он был удивлен происшедшей со мной переменой и заподозрил, что у меня кто-то завелся.  Но я в этом не виновата, клянусь богом.   Я люблю только его  и хочу только его. И не моя вина в том, что я позже была холодна с ним и даже прогнала его на следующий день, а сама продолжала с нетерпением ожидать Язо. Теперь-то я знаю, что все это я делала, будучи под воздействием гипноза. Поняла я это сегодня утром, когда  почувствовала себя словно  выздоровевшей после тяжелой болезни.  Я  вспомнила о свадьбе, до которой осталось двенадцать дней, и стала лихорадочно собираться к Глебу. Одновременно возникла мысль написать о происшедшем со мной, чтобы предупредить девушек  о грозящей им опасности.

На работу Глебу я не дозвонилась и оставила ему в двери записку, чтобы он приехал и забрал меня.

Убегать куда-либо бесполезно  –  Язо отыщет меня везде, если вернется.

Поэтому я пишу  и жду Глеба. Молю бога, чтобы все обошлось.

Господи, чем я перед тобой провинилась? Умоляю, спаси меня сам или помоги Глебу это сделать».

-   Ну и что ты от меня хочешь?  –  спросил меня начальник отделения милиции. -  Чтобы мы объявили ее во всероссийский розыск?  Не смеши.  Да и к нашему отделению ее дом не относится. Он вообще нигде не числится, он, так сказать, бесхозный. И,  следовательно, Нина твоя на земле не человек.                          

              

                       Глава вторая

                     

              Прилет на Аморит

Со дня похищения инопланетянином Нины прошел год. За это время боль от потери любимой у меня поутихла, чему способствовали частые командировки с напряженной работой и интересным досугом. Но стоило мне вернуться домой, как первым делом я ехал к Нининому дому и справлялся у соседей, нет ли о ней вестей, и затем периодически навещал их в связи с отсутствием у них телефона. Мое не радужное настроение усугублялось появлением у меня после похищения Нины мужского бессилия. Четыре месяца я вообще не смотрел ни на одну девушку, лишь на Новый Год напился в сиську и тогда это самое и обнаружил. Кари Кетола, узнав об этом, познакомил меня в Финляндии с красавицей Синикой, но, к моему позору, и с ней у меня ничего не вышло. Наверняка предупрежденная Кетолой о постигшей меня беде, Синика испробовала все способы и ухищрения, но мой собрат так и не проснулся. Видно, и он никак не мог забыть Нинину узенькую щелочку. К врачу я не пошел, так как при одной лишь мысли о Нине, я весь наливался, как и прежде, желанием и плотской силой.

Вдруг я стал видеть ее во сне. Снилась она мне и раньше, но на этот раз сны были оттуда. Обычно я сны забывал, а эти помнил, как наяву. В них Нина была не одна, а с моим сыном, очень похожим на меня. Сама она стала еще красивее и все время спрашивала, когда я приеду за ними и заберу их оттуда. Ситуация там резко поменялась, и ее с сыном держат в клетке, как зверей в зоопарке.

Я совсем потерял покой. Нина так и сказала по — земному «приезжай», а не «прилетай». Вот только не подсказала, как это сделать.

Всякий раз, встречаясь с Николаем Ивановичем, я интересовался, не появлялся ли снова НЛО. Он отвечал отрицательно и вдруг позвонил мне на работу:

— Прилетел, сволочь. — В его голосе была явная тревога. — Велел тебе быть сегодня ночью в Нинкиной комнате.

— Что значит, велел?

— Сам не пойму. Никого я не видел и не слышал, а все понял, что он мне сказал. Ты, говорит, знаешь, как связаться с Глебом, вот и скажи ему, пусть приходит сегодня ночью, если хочет увидеть свою невесту с сыном. У тебя с ней было?

— В том-то и дело, что было. Я сына каждую ночь во сне вижу. Вылитый я в детстве.

— Значит, сволочь, не сбрехал. Тогда надо идти к нему и выяснить, как там у них.

— Это я и без него знаю. Их держат в клетке и показывают, как обезьян.

— Вон оно как, едрёна вша. Тогда тебе вовсе надо идти. Надо их вы…

На этом связь оборвалась. Видно, Николай Иванович звонил по автомату и кончилось время. Но я понял, что он не успел досказать: «надо их вызволять оттуда». Я очень хочу их вызволить, только как? Силой заставить его вернуть их? Конечно, попробую.

Я еле дождался конца дня. В одиннадцать вечера я сидел на Нинином балконе и вглядывался в темное небо. НЛО в виде столба прилетел без пяти двенадцать, и минут через пять у меня закружилась голова.

— Молодец, что не побоялся придти, — услышал я рядом внутренний голос. — Пойдем со мной. Поспеши. Это место засекли ваши военные и сейчас сюда нагрянут.

Скрипнула балконная дверь. Вслед за невидимым инопланетянином я прошел к двери и спустился вниз. Отойдя от дома, я обернулся и увидел в окне Николая Ивановича. Мне показалось, что он помахал мне рукой. Я ответил тем же и показал на стоявшую у дома свою машину, присмотреть за которой попросил его раньше. На всякий случай я ему оставил свой паспорт с правами и по его просьбе Нинины документы, чтобы удержать за ней комнату.

Мы подошли к слабо освещенному НЛО и по выдвижному трапу прошли во внутрь. Когда дверь за нами бесшумно закрылась, в кабине вспыхнул ярко-голубой свет, и я увидел перед собой низкорослого большеглазого красавца, точь-в-точь описанного Ниной. Только глаза у него были не золотистые, а зеленые. Я — не баба, чтобы балдеть от его красоты. Напротив, он мне сразу не понравился.

Не увидев Нины с ребенком, я спросил сердито:

— Почему их здесь нет? Где они?

— Потерпи. Скоро их увидишь. Меня зовут Ябо.

— Ябо? Того, кто похитил Нину, насколько я помню, звали Язо.

— Он — плохой. Я — друг Нины. Она и твой ребенок ждут тебя. Сейчас ты уснешь и проснешься при подлете к Амориту. Закрой глаза.

Я понял, что вырваться отсюда мне уже не удастся, да и не хотел этого. Страх перед навечным исчезновением с Земли пересиливали желание увидеть Нину с сыном и интерес к неведомому. Землю я повидал, смерть когда — никогда еизбежна, а побывать еще на другой планете не каждому удается.

Я послушно закрыл глаза и стал быстро погружаться в нечто, похожее на сон.

 

Проснулся я, не помня сна, свежим и полным сил.

— Можешь полюбоваться на наш Аморит в иллюминатор.

Я глянул в маленькое круглое окно и увидел внизу Нью-Йорк: одни сплошные крыши, только закругленные. Мне даже показалось, что я увидел две башни, разрушенные террористами Бен-Ладена или агентами ФБР, и такую же Статую Свободы, только не на острове, а на берегу.

— Это наша столица Амо. Она расположена на самом большом нашем острове Аморе, — пояснил Ябо. Только сейчас до меня дошло, что слышу его голос, если можно так назвать тихий, певучий звук, напоминавший окраской жужжание мухи. — Правда, красивая?

Ничего красивого я не увидел и промолчал, чтобы не конфликтовать не по делу. Все мои мысли были заняты предстоящей встречей с Ниной и сыном.

Мы приземлились на окраине города. В окне я увидел серое небо и внизу толпу аморитян либо совсем голых, либо в цветной одежде, натянутой, как презервативы. Толпу с трудом сдерживали фигурки в черных костюмах наподобие водолазных и в синих масках, похожих на морды человекообразных обезьян. В руках у них были короткоствольные автоматы, мало отличавшиеся от автоматов в бандитских и фантастических американских боевиках. Как я понял, это были местные омоновцы.

Ябо велел мне подняться, что я и сделал, взлетев под самый потолок и стукнувшись головой. Догадавшись, что это была гравитация, как на Луне, только посильнее, я ухватился рукой за окантовку иллюминатора и плавно опустился на пол, подумав о том, как смогу ходить. Я осторожно переступил ногами. Оказалось, ходить было можно, если не отталкиваться ногами, а по-стариковски шаркать.

 

Когда мы ступили на трап, я услышал висевший в теплом по-африкански воздухе гул из скулежа щенков и жужжания пчел одновременно, а аморитяне все, как один, подняли вверх одну руку. Приняв это за приветствие, я тоже помахал им. Ябо тотчас подпрыгнул и повис на моей руке, заставив опустить ее.

— Это они нас снимают на видео или фото, — сказал он. — Видеокамеры и фотоаппараты у них надеты на палец, как перстни. Стражи порядка или по — вашему ОМОН могли подумать, что ты тоже фотографируешь, и запросто имели право тебя пристрелить. Разрешения-то у тебя нет.

Предупредил он меня во время, так как несколько омоновцев уже направили на меня свои автоматы. Я решил впредь быть осторожнее и тут же снова влипнул. Не увидев у трапа Нины с ребенком, я рявкнул на Ябо:

— А Нина где? Все еще в обезьяньей клетке?

Мой голос произвел на аморитян ошеломляющее впечатление. Омоновцы отпрянули назад и опять вскинули на меня автоматы, а толпа прямо-таки попадала, зажав уши, на землю или, как она у них тут называется, наверное, тоже аморитом.

— Ты с ума сошел! — закричал на меня испуганно, но опять телепатийно, Ябо, потирая уши. — Я забыл тебя предупредить, чтобы ты говорил шепотом. У нас твой голос приравнен звуку вашего пушечного выстрела. И с Ниной тоже разговаривай шепотом.

— Когда я ее увижу?

— Скоро.

Мог бы, козел, и привезти их сюда, обругал я его мысленно. К моему удивлению, он услышал и предупредил:

— Просто козел — это еще терпимо. Только не вздумай назвать его безрогим или без яиц. Тут же на тебя в суд подадут и запросто упекут за клевету лет на пятьдесят. А за широко распространенную у вас суку, если ты так обзовешь аморитянку, влепят не меньше ста лет.

— Что так мало? — усмехнулся я, наблюдая, как аморитяне начали подниматься, постукивая по ушам.

— Мало? — удивился Ябо. — По-вашему это около тридцати пяти лет. Не каждый землянин столько живет.

Отметив, что наш год равен приблизительно их трем годам, я поинтересовался:

— А сколько присудят за мат?

— За мат у нас ничего не дают. У нас сажают за смысл в нем. За ваш русский мат с упоминанием матери или с советом пойти на и в половой орган или за угрозу совершить сексуальное насилие в извращенной форме ничего не дадут. У нас, к сожалению, такого хорошего, как у вас, мата нет, но если ты выскажешь подобную угрозу, многие потребуют ее тут же исполнить на деле. Вот тут, если откажешься, могут возникнуть неприятности, вплоть до суда. А тот постановит: «Сказал — делай».

Ну, блин, дела, подумал я. Ухо здесь надо держать востро. Скажешь «Я тебя в рот», — она его тут же раззявит.

Ябо и на это отреагировал:

— И не только раззявит, если это означает открыть рот. У нас полно голубых. И никуда ты не денешься. И насчет «блина», если я правильно понял, что он означает. Избавь тебя бог назвать аморитянку блядью в смысле осуждения. Считай, что ты пропал.

— А в похвальном можно?

— Это сколько угодно. И чем больше в твоем голосе будет восхищения, тем больше это доставит ей удовольствия.

— За осуждение могут расстрелять?

— На казнь у нас мораторий. Мы же либерально–демократическое государство. Вместо казни тебя заставят подписать согласие на эвтаназию. Сам себя умертвишь. Не захочешь, помогут.

У меня по спине пробежали мурашки.

— Спасибо за предупреждение.

То, что Ябо читал мои мысли, существенно меняло дело к худшему. Я понял, что убежать отсюда будет практически невозможно. Как я смогу что-то сделать, не думая об этом?

 

Мы стали спускаться по трапу, при этом я крепко держался за поручни, чтобы не подпрыгивать.

Омоновцы образовали живой коридор от трапа до стоявшего, вернее, лежавшего полуцилиндра.

Ябо что-то опять прожужжал, я не понял и хотел переспросить, но сделать это мне не дали омоновцы, которые ухватили меня за руки и потащили к полуцилиндру. Меня втолкнули в открывшуюся нишу, а внутри полуцилиндра — в клетку, которую тут же захлопнули.

— Как это понимать? — спросил я Ябо, дрожа от гнева.

Трое омоновцев в синих масках, тоже, наверное, из презервативов, приняли боевую стойку, а Ябо, проигнорировав мой вопрос, что-то сказал стоявшему у пульта пилоту. У того вдруг зажглись глаза, и я догадался, что это был робот. Фигурой и лицом он походил на омоновца, а ростом был еще ниже. Повернувшись к пульту, робот нажал пальцем на кнопку, и полуцилиндр, который я окрестил дирижаблем, взмыл вертикально вверх, отчего у меня перехватило дыхание, и потемнело в глазах. Едва я пришел в норму, как мне опять стало трудно дышать, и прилила кровь к голове, — дирижабль уже опустился. По моей прикидке, мы летели не больше двух — трех минут. Я даже в окно не успел глянуть. Да и что бы я увидел при такой скорости?

 

                                         ***

Омоновцы открыли клетку и вывели меня наружу. Я оказался в многолюдном, вернее во многоаморитятном парке, мало отличавшимся от наших городских парков, лишь музыка была в несколько раз тише и мелодичностью напоминала китайскую.

Вслед за Ябо меня повели по живому коридору, как в аэропорту, но более длинному и извилистому. И состоял он не из омоновцев, а из посетителей парка, одетых, как и в аэропорту, в цветные ничего не прикрывавшие презервативы. А то и вовсе были голые, лишь разрисованные под индейцев. Но я на них не смотрел. Будучи выше всех на две головы я еще издали увидел на возвышении клетку с Ниной. Радость от предстоящей встречи с ней смешалась у меня с ужасом от переживаемого ею унижения. Забыв про гравитацию, я ускорил шаги. Взлететь мне помешали повисшие на моих локтях два омоновца. Третий, шедший впереди, направил на меня автомат. Сзади Ябо обозвал меня козлом. Ходьбу я все же ускорил, заскользив чаще по пластиковому тротуару.

Меня остановили у входа в клетку. Нина сидела ко мне боком на топчане и кормила грудью ребенка. Ее взгляд был безучастно устремлен вникуда. Даже приблизившийся гул толпы не вывел ее из этого состояния.

 

Стоявший у клетки охранник в майке с портретом Нины на груди открыл дверь, Ябо заглянул в нее и что-то сказал Нине. Она повернула голову, увидела, как меня втолкнули в клетку, и заплакала. Я подошел к ней, опустился на колени, поцеловал ее в губы, а ребенка — в темную головку. Он оторвался от груди, продолжая чмокать влажным ротиком.

— Не надо было тебе сюда приезжать, — прошептала Нина сквозь плач. — Теперь и ты погибнешь здесь вместе с нами...